Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

ПОЛДЕНЬ, XXI век №3 2004

Колонка дежурного по номеру. Самуил Лурье

Случилось неизбежное. Но казавшееся невероятным. Тираж «Полдня» устремился вверх, словно ртуть в термометре на солнцепеке. «Полдень, XXI век» уже обогнал все остальные литературные журналы.

Это рекорд. Но не предел.

Критики препираются (и громче всего — на наших же страницах): что с фантастикой — отчего бедняжка так бледна? А мнимая больная знай себе размножается. Не так уж все, выходит, безнадежно.

Потому как фантастика обслуживает, извините, чуть ли не главную нашу способность (она же — потребность) — воображение.

Так уж устроен человек, что хлебом его не корми, а дай почитать про то, чего не было, и не бывает, и не будет. Поплавать в невозможном, как в невесомости. Причем как в невесомости опять-таки невозможной: допускающей ускорение.

Нам нужен сюжет — не в жизни, так в литературе. Но сюжету сопротивляется время. И это называется — реализм.

А фантастика не рассматривает время как среду, а, наоборот, сжигает его в сюжете, как реактивное топливо. И ум летит по тексту без оглядки.

Поскольку текст состоит сплошь из событий. Здесь всё — событие, каждая мельчайшая деталь пейзажа изменяет судьбу и облик мира. Возникающего на глазах. И навсегда пропадающего в последнем абзаце.

Место действия: российский город, горы Южной Америки, неизвестная планета. Время действия: через сто лет; через несколько тысяч; полвека тому назад; наши дни. Действующие лица: колдуны; инопланетяне различных рас; мудрецы, герои, медиумы, убийцы. Образ действия: внезапность применения сверхвозможностей. Иначе говоря — полная непредсказуемость. Мотивы действия: любовь, ненависть, страх, отчаяние, злая воля, добрая воля. Интонация повествования: шутливая; бесстрастная; трагическая; гневная.

Все это — в одной книжке: вот этой самой. Одиннадцать миров, абсолютно разных. Выявляющих разные — и очень опасные — свойства единственной реальности, данной нам, как говорится, днесь.

О том же — об опасностях, которыми беременна современность, разговор с Борисом Стругацким, стоящий иного романа. Мало во что верит этот писатель, а вот ему веришь во всем.

Прогноз тревожен. Промышленность развивается быстрее, чем нравственность, политика и наука знать друг друга не хотят; как результат — планета начинает тяготиться человечеством.

Но что бы ни случилось с Homo Sapiens — от скуки наш легкомысленный, но симпатичный вид не погибнет. Это просто-напросто исключено, пока стоит «Полдень».

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Евгений Лукин.

ПОРТРЕТ КУДЕСНИКА В ЮНОСТИ.

Отрывки из цикла

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Когда цензор одну половину фразы вымарывал, а в остальную половину, в видах округления, вставлял: «О ты, пространством бесконечный!» — даже и в то время я понимал. Отсеку, бывало, одно слово, другое от себя прибавлю — и понимаю.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Астральные течения существуют повсюду. В сельской местности и на газонах их направление легко проследить по протоптанным в траве стёжкам. Зрелище народного гулянья, отснятое на видеокамеру с вертолёта, позволяет запечатлеть процесс в движении. В городах астральные потоки обычно устремляются параллельно электрическим проводам, иногда лишь перекидываясь с одной стороны улицы на другую и побуждая пешехода перейти проезжую часть в неположенном месте. Сотрудники милиции прекрасно знают расположение таких аномалий и пасут нарушителей именно там.

Человек, спешащий по делам, подобен океанскому лайнеру — с тупым упорством следует он заданным курсом, почти не подвергаясь боковому сносу, разве что притрёт его разок в толкучке к стене дома или, напротив, выжмет на ту же проезжую часть. А вот человек, вышедший на прогулку, скорее уподобляется дрейфующему айсбергу — плывёт себе, влекомый незримыми струями, пока в него не впишется сдуру какой-нибудь спешащий по делам «Титаник».

Астраловорот, издавна сложившийся вокруг памятника жертвам инквизиции, обычно подхватывал гуляющего и, помотав его по площади, либо утыкал физией в стеклянную дверь кафе «Старый барабашка», либо проносил мимо — прямиком в ворота сквера, где течение утрачивало силу и прогуливающемуся ничего больше не оставалось, как, малость поколебавшись, плавно осесть на одну из садовых скамеек

Примерно в такой ситуации оказалась юная женщина с несчастным личиком, приостановившаяся посреди промытого ночным дождем сквера. Асфальт был влажен, листва дышала свежестью, но лавки, судя по тому, что везде уже кто-нибудь да сидел, успели просохнуть. Залётный ветерок (физический, не астральный) тронул мелкие прозрачные лужицы — и по лбу молодой особы тоже пробежала лёгкая рябь морщинок.

Затем бровки пришелицы слегка вздёрнулись — очевидно, узнала в одном из отдыхающих своего знакомого. На ближней к ней скамье сидел, откинувшись, рослый молодой человек — то ли сильно призадумавшийся, то ли хвативший какой-то дряни: глаза у юноши были студенистые, незрячие, хотя ушных затычек с проводками, обычно сопутствующих такому состоянию, не наблюдалось.

— Глеб? — неуверенно окликнула молодая особа.

Несколько мгновений сидящий продолжал пребывать в неподвижности, затем глаза его разом утратили стеклянный блеск, осмыслялись, навелись на резкость.

— А! Олька! — обрадовался он. — Присаживайся. Будь как дома.

— С тобой всё в порядке?

— Не обращай внимания, — успокоил юноша. — Так... Чуток потренировался в астрал выходить...

— Ах, да. — припоминая, медленно проговорила она. — Ты же, говорят, теперь ученик колдуна... — Подумала и опустилась на скамью рядом с тем, кого звали Глебом.

— И не просто колдуна, — многозначительно добавил тот. — А самого Ефрема Нехорошева.

— Серьёзно? — Она задумалась на секунду. — Надо было мне сразу к вам обратиться...

— Случилось что-нибудь?

Ответила Ольга не сразу. По лбу её, вновь совпав с порывом ветерка, пробежала тревожная рябь морщинок.

— Игорька моего отсушили, — призналась она. — Охладел, на сторону смотрит...

Лицо её собеседника стало суровым. Любовь у Игорька с Олей длилась с восьмого класса, и посягнувший на их союз посягал тем самым на школьные воспоминания Глеба.

— А к кому обращалась?

Ольга назвала фамилию специалиста. Фамилия была, конечно же, известна ученику чародея. Не столь громкая, как у Ефрема Нехорошева, но всё равно владелец её заслуживал уважения: профессионал, не шушера какая-нибудь с проспекта.

— И что сказал?

Пожала