Солдат Отечества 4 - Денис Старый

Солдат Отечества 4

Глава 1

Восточнее Могилёва. На Старосмоленской дороге.

25 июля 1812 года.

— Ты бы отдохнул, солдат! Спишь стоя, — сказал мне товарищ Давыдова, Чеченский.

— Благодарю за участие. В скором времени собираюсь в квартирмейстерство, — ответил я.

— Генерал Вистицкий такого молодца увидит, так не наградами осыпать станет, а красным словцом, — усмехнулся Давыдов.

Но тут подоспела партия шашлыка, и все оживились. Подполковник, не чинясь, как словно бы свой, рубаха-парень, лихо вскрыл бутылку шампанского и посмотрел по сторонам.

— А где же ваша красавица, прелестница? — закрутил головой Давыдов.

Аглая стояла поодаль, у телег. Даже могло сложиться впечатление, что пряталась за ними от греха подальше. А как отказать подполковнику в любви? Да ещё и такому, пылкому, поэту.

Понимая, что в таком состоянии я не особо участник беседы у костра, решил подойти к Аглае. Хотелось, но это я давил в себе из последних сил, поделиться с ней, что встретил девушку.

И тут… стала приближаться та самая карета, те самые телеги.

— Это ещё что? — спросил Давыдов, который, как я погляжу, уже чуть ли не хозяином положения себя чувствует.

Или хозяином нас, славного отряда егерей? Где же наши офицеры? А то и не пошлёшь же подполковника, который «разогревается» вином, и он как бы неуместный.

Это что? Ревность? Да ну её в пекло!

Вместе с тем карета остановилась, и оттуда первой вышла… Нет, не Анна, её надсмотрщица. Вот сейчас я подумал так: «А какая же славная она женщина! Ведь не даст Анну в обиду и на растерзание мужчинам в позолоченных эполетах».

— Аглая, я тебя попрошу, посмотри за этой барышней, — сказал я, обращаясь к сестрёнке.

— Это за какой? — с неприкрытым удивлением и даже ревностью спросила сестрица.

И посмотрела на большую, мужеподобную надсмотрщицу за Анной. Девушка оставалась в карете, а её воспитательница уже сканировала своим немилостивым взглядом всё вокруг.

Я, забыв об усталости, приблизился к этой даме, так и не удосужившись дать ответ Аглае.

— Вы… ты… сказал, что мы можем остановиться у тебя… вас… и слово брату моему давал, что всё будет по чину, — сказала она.

Рядом был уже тот приказчик, без руки который, но с опухшей щекой. Явно же маялся от зубной боли. Укол совести я проигнорировал в этот раз.

— Обещал — сделаю! — сказал я.

И стал глазами выискивать Потапыча. Наткнулся на Емельяна… Тут же захотелось с ними поговорить по душам, объяснить, что обманывать меня — играть в опасные игры со своим здоровьем. Но решил, что пока я не комильфо, чтобы выдать полноценную эмоцию.

Я кивнул старому фельдфебелю и головой указал на женщину, стоящую рядом, упёршую руки в могучие наливные бока и ждущую ответа.

Отец — да пусть уж будет так, что отец — понял меня и быстро подошёл. Даже тростью не помогал.

«Он что, перед дамой этой так хорохорится?» — подумал я.

Отец шёл вальяжно, улыбался, как тот мартовский кот, который увидел кошку в сметане. Даже облизнулся, может, представляя, как станет слизывать сметану с кошечки.

Мой взгляд переместился на «кошечку»… Плотная такая тигрица, раза в полтора плотнее похотливого старого кота Потапыча.

— Чем могу? — спросил отец, подойдя к нам.

— Мне нужно в квартирмейстерство, — говорил я, не отрывая глаз от кареты, всё ожидая, что выйдет Анна Станиславовна. — Я дал слово обустроить эту семью, их людей. Я заплачу за всё из своих денег, накормите, помогите поставить шатёр, палатки. У них в обозе всё есть.

— Да что мы… Разве же прокормить гостей дорогих не сможем? Вон и кабанчика разделали, и этот… шашлыку жарим, — говорил Потапыч.

Всё… понятно, что они будут и обихожены, досмотрены, позволят, так и облизаны.

Выглянула она… И под строгим взором надсмотрщицы, успев состроить недовольное личико и что-то там фыркнув, скрылась в карете.

— Всё устроим, госпожа, — сказал Потапыч и развёл бурную деятельность.

Я отошёл в сторону. Тем более что тут вмешиваться — только мешать.

— Куда же ты, оглашенный, стягиваешь шатёр наш? Кто сказал? — возмущалась дама.

— Так я и сказал. Сперва жилище, потом остальное, — спорил Потапыч.

Дверца в карету была приоткрыта, и я тихим сапом шёл так, чтобы заглянуть в приоткрытую дверь.

Вот они… глаза. Открытые, большие, хоть и в целом внешность Анны была восточной.

Я поклонился, она улыбнулась. Но тут…

— Значит, вот так, братик? — усталым, отрешённым голосом спросила Аглая. — Когда я, считай, предлагала себя, переступив через свою девичью гордость, ты меня отверг… Она сильно красивее меня?

И всмотрелась в глубину кареты. Да ещё и так, по-хозяйски, взяла меня за локоть. Одёргивать Аглаю было уже глупо. Дверца резко закрылась, глаза, как и их обладательница, спрятались.

— Да я и не попрекаю тебя. Ты волен, братец, но что в ней такого, чего ты не нашёл во мне?

Наверное, этот вопрос прозвучал лишь потому, что он как бы должен был прозвучать, по её разумению. На самом деле было видно, что сестрёнка, вернувшись, наверное, только для того, чтобы переночевать в расположении нашего отряда, устала до смерти. Лицо осунулось, глаза покраснели, а движения стали какими-то замедленными. Даже привычной язвительности в голосе почти не осталось. Хотя она старалась, очень старалась.

И всё же задело её, как ни крути. Я ведь прекрасно понимал, о чём она говорит, хотя возвращаться к тому нашему разговору совершенно не хотелось.

— Нет, сестрица, это что-то другое, чем красота, — начал было я чуть ли не признаваться в своих чувствах к этой самой барышне, но поймал себя на мысли, что делаю это слишком преждевременно.

— Служанкой для неё не буду. Начнёт к чему-либо принуждать — могу и к чёрту послать, — предупредила меня Аглая.

— А многого и не надо. Егерей кого попроси, для тебя они теперь уже всё что угодно готовы сделать. Пусть помогут собрать ей шатёр. Я видел, в одной из телег они везут с собой походное жильё. Каши предложим, а откажется — так пускай своими харчами харчуются.

Сестрёнка только кивнула.

— Да там и Потапыч, отец твой, уже гоголем ходит.

— Все уже знают, что он мой отец? — спросил я.

—