Патруль 7 - Макс Гудвин

не говори. Я и так понимаю, что ты не просто так здесь. У тебя глаза такие… — она запнулась, подбирая слово, — тяжёлые, что ли. У моего мужа такие же были после Афганистана, когда он вернулся из первой командировки.

Ферма была огорожена забором невысоким и символическим, по пояс, и Эмили открыла калитку, пропустила меня во двор. Блю тут же побежал к крыльцу, улёгся на ступеньках, наблюдая за нами.

— Иди в дом, — сказала Эмили. — Душ в конце коридора, вода греется от солнца, так что будет ещё тёплая. Еда в холодильнике, бери что хочешь. Полотенца и халат Тома тоже бери.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Она уже шла к сараю. — Слушай… Если ты захочешь поговорить — я умею слушать. Меня за этот год никто, кроме тебя, не слушал, а я — умею.

Она улыбнулась и ушла к сараю, возможно что-то там прибирать. А я поднялся на крыльцо. Блю проводил меня взглядом, вильнул хвостом и снова улёгся.

В доме пахло сушёными травами и старым деревом. Всё вокруг было скромно и аккуратно. На подоконниках стояли цветы в глиняных горшках, на стенах висели фотографии. Я мельком глянул на одну из них на ней был парень и девушка, смеющиеся, обнимающиеся на фоне этого же дома. Том и Эмили.

Том был старше, ему было лет тридцать пять. Как раз тот возраст, когда уже лет 10 как естественно снижается уровень гормонов и на мужчину набредает так называемый кризис среднего возраста. И каждый его проходит по-разному, Том вон поехал на войну и не приехал обратно, хотя цель изначально была заработать денег. И я где-то его понимал, в пресной жизни гражданского мало радости, а если ты не дай бог подсел на адреналин войны и на ежедневные дозы дофамина, выделяемые организмом от того, что ты снова выжил, то есть шанс оттуда не вернуться — в первую очередь душой, потом головой, а потом уже и телом… Я это видел в 1989-том, в людях после Афгана, возможно в прошлой жизни и я был одним из таких.

Я прошёл в конец коридора и нашёл душ — маленькую кабинку с прозрачными стенками, где вода действительно была едва тёплой. Стоял под ней долго, смывая с себя пот, пыль, запах костра и ту тяжёлую усталость, которая въелась в мышцы.

Когда вышел, Эмили уже была на кухне. Сидела за столом, держа в руках кружку с кофе, и смотрела в тёмное окно. На столе стояла тарелка с яичницей, хлеб, кусок сыра, банка с арахисовой пастой, вареньем.

— Ешь. Ты, наверное, голодный как волк, — сказала она, кивнув на стул напротив.

Я сел и начал есть. Яичница была с помидорами и зеленью, хлеб — свежий, пахнущий печью. И я не заметил, как съел всё.

— Ты хорошо готовишь, — сказал я оглядывая пустую посуду.

— Спасибо. — Она улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то девичье, почти счастливое. — Том всегда говорил, что я могла бы открыть свой ресторан. А я говорила, что лучше буду кормить его одного. — Она помолчала. — А теперь кормлю только себя и Блю.

Она отпила кофе, глядя на меня поверх кружки.

— Так, что тебя ждёт на севере? — наконец спросила она.

Я поднял на неё глаза.

— Что-то новое, — пожал я плечами.

— Прости за вопросы, но мне кажется, — она замялась, — мне кажется, тебе нужно выговориться. Ты выглядишь как человек, который несёт что-то тяжёлое.

Нет, Эмили, всё самое тяжёлое я уже оставил под знаком на заброшенной дороге.

Я помолчал. Смотрел на её руки — они лежали на столе, пальцы сплетены в замок, ногти коротко стрижены, а на безымянном сидело обручальное кольцо.

— Ты русский, а дома, в России, тебя ждут?

— Ждут, — кивнул я. — Супруга. И два пса. И кот.

— Кот? — Она улыбнулась. — Ты не похож на человека с котом.

Я усмехнулся.

— Люди такой внешности обычно не заводят котов. — Она допила кофе. — Знаешь, когда Том погиб, я думала, что мир кончился. Что я не смогу жить дальше. А потом поняла: мир не кончился. Он просто стал другим. Без него. И мне нужно как-то в этом мире существовать. — Она посмотрела в окно, на поля, которые уже золотились в лучах солнца. — Иногда я думаю, что если бы кто-то тогда помог мне, как я тебе — просто дал переночевать, накормил, сказал: «Всё будет хорошо», — мне было бы легче. А никого не было. Все не хотели связываться. Или им было всё равно, потому как тут в США у каждого своя личная «война».

Она встала, убрала посуду. Потом повернулась ко мне.

— Сеновал весь твой. Хочешь — ночуй и снова отправляйся в путь, а хочешь — оставайся и живи на ферме. Дел хватит и на десятерых.

— Спасибо, что помогаешь, — произнёс я.

— Так написано в Библии, и потом… может быть, когда-нибудь кто-то поможет мне. Когда мою ферму заберут. Когда я останусь совсем одна. Может быть, найдётся человек, который скажет примерно то же самое. Я в это верю. Иначе зачем всё это?

Я поднялся, забрав все свои вещи с собой, произнеся:

— Спасибо, Эмили.

— Спи, русский, — сказала она. — Я посторожу твой сон.

Я вышел во двор и, зайдя в сарай, взобрался на сухое, пахнущее летом сено на навесе, возле окна, которое выходило на калитку. В халате было удобно, но я оделся в грязное, им накрылся и закрыл глаза.

— Тиммейт, — позвал я шёпотом, уже проваливаясь в сон.

— Слушаю, Четвёртый.

— Посчитай. Сколько она должна банку.

Возникла пауза. Тиммейт работал, перебирая данные, которые собрал за время разговора: Джорджия, ферма 40–60 акров, ипотека 5–7 лет назад, муж погиб, отец умер, кредиторы звонят каждую неделю.

— Примерно восемьдесят — сто двадцать тысяч долларов остаток долга, Четвёртый. Ежемесячный платёж — тысяча двести — тысяча четыреста. Плюс налоги, плюс страховка. Ферма приносит тысяч две-три в месяц. После всех платежей у неё остаётся пятьсот — тысяча на жизнь, корм, лекарства для скота. Если пропустит два-три платежа — банк запустит изъятие. Её «два месяца» — к сожалению, не фигура речи. Это срок до того, как начнётся процедура. Она теряет всё: дом, землю, могилы мужа и отца на том холме.

Я молчал, глядя в тёмное небо сквозь щели в крыше.

— Я могу найти её кредитную историю полностью и определить всё до цента, но на это нужно время, — произнёс он.

— Принято. Не стоит. Спокойной ночи, — попрощался я с ИИ-помощником.

Я проснулся от звука мотора.

Так работают двигатели на Ford Crown