Хлеб под печатью - Александр Фрост

И кто-то сказал его имя.

Не «Андрей Ильич». Не «Ремизов». Его назвали иначе — коротко, так, как называли дома, — и он не мог вспомнить, кто и как именно.

Больше не было ничего.

— Не вспомнил, — сказал он.

Тимофей Карлович лежал, глядя в потолок.

— Девятнадцать дней, — сказал Ремизов. — С двадцать четвёртого октября. Ни одного часа.

Старик закрыл глаза.

— Скажите мне одно, — сказал Ремизов. — Не про обряд. Про вас. Вы согласились?

— Согласился.

— Вас спросили?

— Меня спросили, — сказал Тимофей Карлович. — Дважды. Первый раз на девятые сутки, и я отказался. Второй раз на одиннадцатые, и я согласился.

— Вы это помните.

— Я это помню лучше всего, что было в жизни, — сказал старик.

Он открыл глаза и повернул голову.

— Езжайте, — сказал он. — И вот вам моё последнее, Андрей Ильич, потому что до вашего возвращения я не доживу, а вы не вернётесь.

— Говорите.

— Когда откроют дверь, — сказал Тимофей Карлович, — не думайте о том, что вы там увидите.

— А о чём?

— О том, кто вас там позовёт по имени, — сказал старик. — И как он вас назовёт.