Холод на пепелище - Dee Wild

план по самоизоляции Ковчега, который предусматривал ликвидацию «Опеки» – уже настоящую, за ненадобностью… Мы не хотели, чтобы кто-то вставлял палки нам в колёса – уж больно преданные своему делу люди работают в разведке…

— Вы решили отобрать у нас глаза и уши, — заметил Матвеев. — Ослепить колонию и сделать её беззащитной.

— «Опека» – это атавизм, — махнул рукой Крючков. — Человечество уже достигло совершеннолетия, а скоро оно вообще изменится до неузнаваемости… Впрочем, речь не о том… Что касается недостающей части артефакта, она попала в руки «Интегры» – неуловимых террористов, которые всё это время умудрялись прятаться и от всемогущей Галактической Службы Безопасности Конфедерации, и от вездесущей, но уже треснувшей по шву «Опеки»… И здесь сыграл фактор Волковой.

Соседка снова сжимала моё запястье. Не для успокоения – это был спазм, её рука дрожала, как у человека в лихорадке. Она смотрела не на Крючкова, а на меня, и в её глазах, помимо ужаса, читалось что-то новое: леденящее профессиональное любопытство инженера, наблюдающего, как трещит плотина под чрезмерным давлением. Она видела, как слова Крючкова, словно кислота, разъедают и без того зыбкую почву подо мной.

Крючков взглянул на меня, и я вновь спряталась за квадратными плечами Кира Фролова.

— Мы знали про Елизавету Волкову всë, у нас был прямой доступ к данным ГСБ, которая взяла авантюристку в оборот сразу после инцидента в поезде. «Опека» зорко следила за перемещениями незадачливой контрабандистки – и в ходе путешествия на Пирос, и по возвращении в Москву, и во время перелёта в Каталонию… Кто-то, правда, решил смешать наши карты, и на Волкову вышли вооружённые оперативники под руководством одного из Эмиссаров – сначала по пути из Москвы в Испанию, а потом и в самом Порт-Лигате. Но удача была на твоей стороне… Ты ведь меня слышишь, Волкова? — без единой ноты ехидства вопросил генерал. — Слышишь. Прячешься… В продолжающейся погоне за упущенным артефактом наша героиня спешно отбыла с Земли на астероид в компании капитана Толедо и своего знакомого по лаборатории…

— Именно они помогли нам в штурме Аскания, — утвердительно кивнул полковник Матвеев.

— Совершенно верно. И поэтому она здесь. Ведь хороший инструмент лучше держать поближе к себе – мало ли, когда он может пригодится вновь? — Крючков криво ухмыльнулся одним уголком губ. — Сражённая в поединке с лютым врагом из «Интегры», Волкова истекла бы кровью, но этого не случилось… Она ведь так и не поблагодарила вас, полковник?

Матвеев промолчал. Я же, наконец, набралась смелости вылезти из прохода и уселась на скамью. Вот он – смотрит на меня. Я прислушалась ко внутренним ощущениям. Ничего подозрительного, всё в пределах нормы.

— Оправившись от ранения, — тем временем продолжал арестант, — Елизавета Волкова попыталась адаптироваться к жизни на новом месте и даже устроилась на работу. Но в какой-то момент сам хозяин этого места проявил к ней интерес. Используя одного из своих последователей, Созерцающий выманил чужеземку в пещеры и удостоил её личной встречи – чего даже с коренными жителями Ковчега не случалось уже очень давно. С простыми же смертными, не облечёнными властью, такого не было ни разу… О чём же вы там шептались, Волкова? Кажется, теперь мы уже точно об этом не узнаем… Да, впрочем, это и неважно. Важно то, что из инструмента Волкова превратилась в обузу, в отработанный материал, и стала представлять опасность.

Слова «инструмент», «обуза», «отработанный материал» ударили в живот, как тупой нож. Не больно, а унизительно. Во рту встал горький привкус желчи. Это было правдой – я чувствовала это в каждом шраме, в каждой пустоте, где должно быть воспоминание. Они взяли что-то цельное, живое – и сточили до состояния удобной отвёртки, а теперь хотели просто выбросить. И этот человек в центре зала говорил об этом так, будто обсуждал утилизацию старого аккумулятора.

Прежде чем я успела что-то сказать, моя соседка поднялась, и её лицо было не просто злым – все эмоции на нём были стёрты многократным повторением одного и того же кошмара.

— Инструмент? Отработанный материал? — её тихий голос прорезал тишину, как стекло, она посмотрела на Крючкова, а затем обвела взглядом весь зал, все эти маски, которые смотрели на неё. — Вы все тут такие… чистые. Нашли виноватого, вынесли приговор. Для вас эта игра окончена. А я, когда выйду отсюда, пойду в нашу комнату. Сделаю ей укол, который не лечит, а просто отодвигает вспышку страха на несколько часов. Потом я буду слушать, как она снова и снова спрашивает, кто я… Проверять, не стёрла ли она шпаргалку во сне… И снова объяснять. Снова и снова… Смотреть на этот… этот чистый, пустой ужас в её глазах, когда она… видит меня впервые. А я… я должна снова и снова представляться: «Я Софи. Ты в безопасности». Ложь. Никто из нас не в безопасности. Мы просто отбываем заключение в разных камерах.

Она повернулась к Крючкову, глядя сквозь него, словно в какую-то точку в прошлом.

— Вы даже не украли у неё память… Вы просто разбили её, как хрустальную вазу в суете, когда ваши игры стали важнее одного сломанного человека. И теперь виноватых уже нет, есть только осколки. И я… — Голос её дрогнул, но она не заплакала – казалось, она забыла, как это делается. — Я теперь каждый день хожу по этим осколкам босиком. И собираю их в тряпочку, потому что больше некому. Потому что кто-то должен помнить, какой она была до, даже если она сама никогда уже не вспомнит… Так что не увлекайтесь речами про «отработанный материал», генерал. Вы тут все – хирурги, которые так увлеклись операцией на сердце, что не заметили, как пациент истёк кровью из пореза на пальце.

Толедо села. Тишина в зале была звенящей – казалось, она сейчас лопнет, как струна. Крючков некоторое время помолчал, потом глубоко вздохнул и нарушил эту тишину. Когда он заговорил, казалось, зал вздохнул с облегчением.

— Я мог бы отдать приказ – и её бы схватили, вывезли на глайдере подальше и сбросили на скалы, — произнёс Крючков. — Тело никто и никогда не нашёл бы. Наверное, нужно было так и сделать… Но мне всё не давал покоя один вопрос: что же в этой полумёртвой беженке, в этом обломке с окраины цивилизации, увидел Он? Чем обусловлен мимолётный, но личный интерес Созерцающего? Что же в ней есть такого, что