На Берлин! - Павел Смолин

Я передал наверх: гасить. Над нами одна за другой пропали лампы — Приходько, Грачёва и, далеко вверху, Круглова. Темнота стала полной. Наверху так не бывает даже в подвале: там всегда откуда-то сочится свет. Здесь не сочилось ничего.

До двора оставалось две лестницы. Мы прошли их на ощупь. Шли на удар. Удар — перекладина. Пауза — стоим.

Лестничное отделение кончалось низкой дверью в кирпичной стенке ствола. Я встал на нижний полок сбоку от неё и посмотрел.

Околоствольный двор представлял собой длинный сводчатый зал. Своды — кирпичные, белёные, арка за аркой. По полу шли два пути. Слева, в темноте, на своей ветке стоял состав пустых вагонеток. Справа, в пяти шагах от двери, начиналось ограждение ствола — деревянный барьер по пояс. За барьером чернел пустой клетевой проём. Между барьером и северной стенкой оставался проход шириной в полтора шага.

За стволом, в восточной половине двора, горел свет.

Одна лампа висела на крюке, на раме ствола. Вторая стояла на полу у штабеля ящиков. Третью держал в руке немец у самой крепи ствола. Рядом с ним второй, на колене, забивал молотком деревянные клинья в щель за крепью — туда перед этим затолкали ящики. Ещё двое носили ящики из штабеля. Пятый шёл на восток вдоль рельса, спиной к нам, и разматывал с барабана провод. Провод уходил туда, где двор сужался в чёрное устье квершлага, шагах в тридцати от ствола. Шестой стоял под висячей лампой с винтовкой и смотрел в нашу сторону.

Он смотрел прямо на дверь и ничего не видел.

Наверху темнота была общая. Здесь её поделили: им достался свет, нам — всё остальное.

Мы выходили по одному, в промежутки между ударами, и уходили влево, за вагонетки. Первым Остапчук, за ним я с Дуровым, дальше остальные. Круглов с ящиком и хвост отделения остались на лестнице.

За вагонетками мы легли голова к голове. Раскладку я выдал в самое ухо, шёпотом.

— Я с Дуровым — по стенке, в проход мимо ствола. Выхожу к ним на четыре шага. Первый — тот, у кого лампа в руке. Недоля, Чумак, Ерёмин, Жумабаев, Харитонов — здесь, за вагонетками, через ствол. После выстрела — по всем, кто на ногах. Кабаков, «пилу» не трогать.

— Почему?

— Под сводом. Оглохнем до конца войны.

Кабаков подумал и убрал руку с пулемёта.

— Сапёры. Провод идёт в квершлаг. Там у них, скорей всего, машинка. Провод рубить первым делом, раньше всего остального. Панас Лукич, Грачёв, Митька — в двери. Остапчук — с ними. Сигнал — мой выстрел. До выстрела не стреляет никто.

Мы с Дуровым пошли вдоль северной стенки.

Кирпич был мокрый. Из ствола тянуло холодом — в спину и дальше, на восток, в квершлаг. Шагали на удар. Удар — шаг. Пауза — стоим.

Проход у ствола был узкий. Справа — барьер, за ним пустой проём. Из проёма в лицо поднимался гул насосов.

Проход кончался кирпичным пилоном — углом рамы ствола. Я встал за ним. Дуров — за мной. Его ладонь легла мне на плечо.

Четыре шага. Немец с лампой в руке, у самой крепи. Жёлтое, подсвеченное снизу лицо. Второй с молотком — рядом, на колене. Подносчик с ящиком на плече — за ними. Часовой под висячей лампой — дальше, шагах в шести.

Молоток поднялся.

Правый ствол.

Вспышка ударила в белёные своды и вернулась отовсюду сразу. Двор стал белым. Потом чёрным. Звук ушёл целиком, будто его выключили.

Ладонь Дурова. Раз.

Я ничего не видел. Перед глазами плавали зелёные пятна в форме барьера и людей. Я ушёл за пилон.

Два.

Из пятен проступила висячая лампа. Под ней — часовой. Он стрелял. Вспышка у его винтовки была маленькая, жёлтая, и казалось летела прямо в меня. Кирпич на пилоне брызнул крошкой мне в щёку.

Три.

Из-за вагонеток никто не стрелял. Там смотрели на мою вспышку и тоже ослепли.

Четыре.

Первая вспышка из-за вагонеток. Вторая. Часовой под лампой сел на рельс и лёг на бок. Двое с ящиками бросили ящики и побежали на восток, к устью. Один упал на полпути. Второй добежал.

Пять.

Мимо меня по проходу пробежал сапёр — старший. Я увидел его, когда он уже лежал у ящиков. Лампа убитого лежала на полу на боку и светила. Светила прямо на него.

Из устья квершлага ударили две вспышки. С ящика у колена сапёра полетела щепа. Сапёр головы не поднял. В руке у него были кусачки, другой рукой он шарил по полу.

Шесть.

Недоля выскочил из-за вагонеток, пробежал вдоль барьера и пнул лампу. Лампа перелетела через барьер и ушла в ствол. Я видел, как она падает. Огонёк, всё меньше и меньше, пока не стал точкой. Потом не стало и точки.

Семь.

Висячая лампа на крюке разлетелась. Это Чумак, с колена из-за вагонеток.

Восемь.

Темнота. Только вспышки из устья и ответные — из-за вагонеток.

Девять. Десять.

В очередной вспышке я увидел сапёра. Он лежал за ящиками и держал поднятыми обе руки. В каждой — по концу провода.

Одиннадцать. Двенадцать.

Звук вернулся чужим криком. Кричали из устья, по-немецки, звали кого-то по имени. Никто не отвечал.

Я переломил обрез, выбросил гильзу и вложил патрон из кармана.

У крепи кто-то хрипел. Потом перестал.

Из устья стреляли наугад, в темноту двора, раз в несколько секунд. Пули били в своды, со сводов сыпалась крошка.

— Недоля, — позвал я. — Ко мне. С кем был.

Они перебрались проходом по одному, держась за стенку: Недоля, Чумак, Ерёмин, Харитонов. Жумабаев остался за вагонетками — держать устье через весь двор.

Харитонов лёг за пилоном рядом со мной.

— Товарищ лейтенант, — прошептал он. — Сорок кадров ничего не видно было. Почти две секунды. У всех.

— У всех, — подтвердил Недоля. — Стою, как в муке вывалялся.

— Глаз закрывай, — сказал Чумак.

— Какой глаз?

— Один. Перед выстрелом. Мы на катерах так ходили, под Новороссийском. Ночью, если с берега бьют, комендор левый глаз жмурит. Пальнул — левым и смотрит. Левый-то вспышки не видал.

А почему, собственно, я раньше не додумался до настолько очевидного?

— Всем, кто со мной, — сказал я. — Перед моим выстрелом левый глаз закрыть. Скажу «глаз». Недоля — гранату в устье, по моему жесту.

К устью мы пошли вдоль северной стенки. Тридцать шагов. Сапогом я вёл по перерезанному проводу, как по нитке: провод