Принцесса Целльская - Виктория Холт

— Совершенная невинность! Но ее нужно защитить».

— Если кто-нибудь из домочадцев — или кто угодно другой — напишет тебе подобную записку, ты должна немедленно принести ее мне.

— Да, Маман.

— Вот и хорошо! Не смотри так тревожно. Все кончено. Но впредь помни: ты должна рассказывать мне о том, что происходит. Разве мы не всегда делились всем?

София Доротея обняла мать.

— О да, Маман; и всегда будем.

— Ну вот, моя драгоценная, и славно. Больше не думай об этом.

— А если он пришлет еще записки, ты хочешь, чтобы я принесла их тебе? Надеюсь, ты не будешь его бранить, Маман, потому что он на самом деле очень хороший паж.

— Он больше ничего тебе не пришлет, — сказала Элеонора.

Она приказала посадить пажа в одну из темниц замка, пока не будет решено, что с ним делать.

Через несколько дней он был изгнан из Целле.

— Лучше, — сказала Элеонора, — чтобы эта интрижка была забыта как можно скорее.

Но тем временем шпионка доложила о происшествии в Оснабрюк.

Герцогиня София была в восторге, услышав о скандале.

— Но разве не именно этого нам следовало от них ожидать? — вопрошала она у Эрнста Августа.

Тот лишь пожал плечами.

— Я ожидал бы этого от кого угодно. Такова жизнь.

Язвительные ответы вертелись на языке у Софии, но она промолчала. Эрнст Август был готов относиться к ней с уважением до тех пор, пока она признавала его главой дома; она была готова на это, покуда получала желаемое; но для достижения этого ей приходилось в некоторой степени действовать скрытно. Ему нравилось предаваться мужским занятиям — охоте, небольшим путешествиям, еде, питью, распутству; но, по крайней мере, с годами он становился все более проницательным; и все же он никогда не мог испытать той злобы к жене брата, какую испытывала она. Он считал, что Георг Вильгельм был и остается глупцом из-за этой женщины; но у него не было желания заниматься очернением репутации Элеоноры и ее дочери.

Элеонора была умна; ребенок, судя по всему, хорошенький, и нет ничего естественнее на свете, чем то, что паж влюбился в нее. До тех пор, пока этот дурак, его брат, не попытается вернуть то, от чего отказался, Эрнст Август был готов жить в мире и без вражды.

Но София не намеревалась забывать об этом происшествии. Она полагала, что это может навредить семье в Целле, ибо, когда люди находятся в шатком положении, очернить их всегда легче, чем тех, кто живет обычной, благопристойной жизнью.

София заявила: раз уж мать Софии Доротеи всего лишь «Мадам» при Герцоге, не приходится удивляться, что девчонка выказывает такую неосмотрительную распущенность.

Она дала выход своему раздражению, написав герцогине Орлеанской: «Какая жалость, что мы вообще пригласили этот ком грязи к нашему двору. Если бы мы этого не сделали, Георг Вильгельм не смог бы привезти ее в Целле. Мы бы подыскали ему другую потаскушку, которая знала бы свое место. Но не бойтесь. Дайте мадемуазель Софии Доротее немного времени, и она даст нам повод для пересудов. Она маленькая мерзавка. Вот увидите».

София могла положиться на то, что герцогиня Орлеанская разнесет историю о паже, приукрасив и приправив ее пикантными подробностями, чтобы придать ей более скандальный душок.

И так история, которую Элеонора с таким трудом пыталась сохранить в тайне, достигла ушей Антона Ульриха.

— Пора выдавать Софию Доротею замуж, — был его комментарий.

Но тут возникла дилемма. София Доротея была узаконена, но ее родители все еще не состояли в надлежащем браке. Это казалось серьезным препятствием в глазах Антона Ульриха, и он поскакал в Целле, чтобы обсудить этот вопрос.

Сидя в покоях Георга Вильгельма и Элеоноры, Антон Ульрих смотрел поверх лип на ров и говорил:

— Не думаю, что Император откажет в разрешении. Он уже выказал свое дружеское расположение к вам обоим.

— Нужно считаться с Эрнстом Августом, — заметил Георг Вильгельм.

— Но если таково будет желание Императора и он ничего не потеряет от этого брака, не вижу, как он сможет возразить.

— Мы могли бы попробовать, — предложила Элеонора.

— И, — сказал герцог Антон Ульрих, — если я присоединю свои мольбы к вашим и объясню ему обстоятельства, не думаю, что он откажет нам в желаемом.

— А мой брат… — с беспокойством начал Георг Вильгельм.

— Что ж, мы можем сначала попытать счастья у Императора; и если получим его согласие, тогда начнем думать, как быть с вашим братом.

— Давайте попробуем! — воскликнула Элеонора с сияющими глазами.

Герцог Антон Ульрих повернулся к ней; он уважал ее энергию и решимость куда больше, чем характер ее мужа. Георг Вильгельм, решил он, с годами размяк. Он был влюблен в покой и тишину больше, чем это, пожалуй, полезно для мужчины.

Предложение Антона Ульриха оказалось дельным. Император не желал чинить препятствий браку, при условии, что два брата смогут прийти к полюбовному соглашению.

Эрнст Август долго совещался со своими юристами. Противиться браку было трудно, раз уж Император дал согласие; но он собирался проследить за тем, чтобы его интересы были соблюдены должным образом.

Гонцы сновали между Оснабрюком и Целле, и, наконец, был составлен документ, в котором Эрнст Август соглашался на то, чтобы Георг Вильгельм сочетался священными узами брака с Элеонорой фон Харбург, графиней Вильгельмсбург, и чтобы их дочь носила герб принцессы Брауншвейг-Люнебургской.

Но беспокойство в Оснабрюке было столь же велико, сколь и ликование в Целле, где велись самые пышные приготовления к празднованию свадьбы.

И там, в церкви в Целле, посреди блистательной церемонии, Георг Вильгельм повел Элеонору к алтарю; и они торжественно обвенчались.

Присутствовал герцог Антон Ульрих с важной свитой своего двора; была там и несколько сбитая с толку София Доротея, переживающая опыт, недоступный многим — присутствие на свадьбе собственных родителей.

Все были счастливы, а Элеонора сияла; наконец-то она добилась успеха. Ее дочь — Принцесса; сама она — законная жена.

Видя детей вместе — свою любимую дочь и сына Антона Ульриха, — она ликовала. Антон Ульрих доказал, что он ей добрый друг, и когда дома Целле и Вольфенбюттеля соединятся, они станут куда могущественнее двора в Оснабрюке.

Даже в такой день она не могла не вспоминать о врагах, и, думая о них, она страшилась не Эрнста Августа, а Софию.

Но это был день для радости. День триумфа и совершенного счастья.

Ее триумф