Эмбрион. Поединок - Юрий Мори

Хрум-м-м! Ветка на дереве слева треснула от мороза, а я при этом вспомнила, чем кончилась жизнь в убежище под больницей.

Нащупать нож, лежавший в кучке моих вещей возле кровати, оказалось непросто. Руки не слушались, было страшно издать хоть звук – Петрович стоял рядом. Но справилась, вот она, рукоятка, в кажущихся чужими онемевших пальцах.

– Никого больше нет, никого… – шептал охранник. – Отзовись, Даша. А потом я и… себя, зачем нам, таким, жить?

Умудрившись беззвучно сползти с кровати в другую, противоположную от него сторону, я затихла, крепко сжимая нож. Меня мутило, болела голова и жутко хотелось пить, но я лежала и ждала. Молча. Тихо. Как… мертвая. Только обычно покойники не выжидают момент для нападения, а так – очень похоже.

Он услышал меня одновременно с моментом нападения, резко дернул автомат и уперся стволом мне в грудь, когда я уже выбросила вперед руку с ножом. В шею, иначе не успею… Автомат щелкнул, сухо, будто кашлянул. Но выстрела не слышно – бойку просто не по чему было бить. А я попала, куда целилась: голова Петровича откинулась назад, из раны хлынула кровь. Почти черная в полутьме палаты, ударила неожиданно сильной струей. Артерию перебила, наверное, молодец. Я в анатомии не сильна.

– Да… ша… – прохрипел он. Кровь пошла изо рта, пузырясь, пачкая небритый подбородок.

Автомат упал на пол, едва не отбив мне ноги. Петрович постоял, бессмысленно задрав невидящее лицо, дернулся и упал на спину, ударившись о соседнюю кровать. Кажется, все…

Я вытерла измазанные в крови руки об одеяло, которым перед тем была укрыта, – вряд ли оно мне понадобится. Стала одеваться, почти в темноте: лампа доедала последние капли масла, фитиль трещал, а пламя то угасало полностью, то вдруг – но ненадолго – вспыхивало ярче.

Ботинки налезли с трудом – видимо, распухли ноги. Но я не обращала внимания на такие мелочи. Надо пройтись по палатам, по всему убежищу. Спасти тех, кто еще жив.

Схватила банку с отстоявшейся водой и жадно, обливая подбородок, выпила два литра почти залпом. Вытерла лицо рукой, удивившись мельком шершавой коже под пальцами.

Банку на место, вдруг кому-то потом…. Взяла валявшийся автомат, отсоединила магазин – да, пусто. Свихнувшийся слепец бродил с разряженным оружием. Бросила бесполезный автомат на труп Петровича и пошла вон.

Мутило после выпитой воды еще сильнее, вырвало уже в коридоре. Вот вся вода, похоже, и вышла обратно. Сухость во рту усилилась, навязчивый кислый привкус заставлял постоянно плеваться.

Остальные палаты были пусты. Тяжелый гнетущий запах, вонь больных немытых тел, но – никого. В коридорах тоже пусто, насколько я могла видеть в темноте. Все подозрительные пятна мрака я проверяла, подойдя ближе, присев на корточки и протягивая руки, но обнаруживала или валявшуюся одежду, или мебель, или какой-то мусор.

Ни-ко-го.

Жилые закутки, как и в родном убежище, огороженные занавесками, тоже были пусты. Все ушли, испугавшись болезни? Ушли и бросили меня здесь одну – меня и спятившего охранника?

По лестнице наверх, к железной дверке – скорее люку, выводившему в закрытый дворик больницы, – я выбиралась долго. Почти ползком, переваливаясь грудью со ступеньки на ступеньку, подтягивая себя руками. Проще всего было остановиться. Не мучиться и сдохнуть прямо здесь. Но я боялась не смерти – я боялась снова потерять сознание и столкнуться с теми же людьми, что уже приходили, заново.

И поэтому ползла.

Люк, на мое счастье, был не заперт, просто прикрыт, да и то не до конца – радиации давно перестали бояться, если только дождем принесет. А так горячие пятна начинались дальше, за больницей, частично накрыв гаражи и неровным овалом раскинувшись южнее, в сторону Курской трассы. Чтобы отсюда дойти до института МВД, пришлось бы сделать здоровенный крюк. Напрямую мимо танка на постаменте не пройти.

Зря я разозлилась на остальных жителей БСМП. Никто меня не бросил, никто никуда не ушел. Немного заметенные февральским снегом, все они лежали здесь – почерневшие, в жутких язвах, отличавшиеся только ростом мертвые куклы. Я с трудом поднялась на ноги и обошла их всех, пытаясь узнать, кто где. С трудом узнала Нину Васильевну – она даже после смерти сжимала в почерневших скрюченных пальцах термометр, покрытый инеем. Остальные были похожи и неразличимы. Некоторых сожгла болезнь, это очевидно, но у четырех тел – следы пуль и потеки крови. У одного чем-то тяжелым пробита голова.

Петрович, сука… Правильно я его зарезала, жаль, раньше не очнулась.

Очень замерзла голова. Снег, редкий, но въедливый, казалось, падал прямо на кожу, минуя волосы. Царапал мне макушку и таял, стекая по вискам. Я вытерла голову рукавом. Странное ощущение – а где мои чудесные светлые волосы? Я вернулась ко входу в убежище – там, рядом с железным люком, ведущим на лестницу вниз, сохранилась пластиковая дверь. В ней было когда-то зеркальное стекло, не знаю уж зачем, но – битое-перебитое за прошедшие с Черного дня годы – оно оставалось там и сейчас.

В зеркале, сквозь паутину трещин и черные дыры отсутствовавших кусков, отражалось что-то жалкое. И одновременно страшное – мной это быть никак не могло.

Однако и вариантов не было – заслоняя усыпанный трупами снег за спиной, мне криво улыбалось лысое существо без бровей и век, смотрящее щелками глаз, прятавшихся в наплывах и морщинах темной, бугристой, будто обожженной пламенем кожи.

Существо пошамкало запавшими тонкими губами и размахнулось рукой.

Осколки стекла посыпались на снег, разбитые костяшки кровили, но мне было уже все равно.

Пора идти дальше.

От близкой, но невидимой отсюда реки волнами накатывал пронизывающий ветер. Кат подумал, что для предстоящей ночевки надо найти укрытие, только вот…

Дожить бы до той ночевки.

В столовой тем временем случился маленький локальный погром. Грохот разносимой на куски мебели, звон вылетающих вместе с остатками стекол рам почти заглушали дикие крики викинга. Пора оказаться подальше отсюда – так решил и Колун, громко сопя и выбираясь из дверей. Шел он задом наперед, держа в обеих руках топорище и внимательно следя маленькими глазками за творившимся внутри безобразием. У него из-под руки элегантно вынырнул человек с винтовкой, будто для него подобная акробатика была привычным делом.

– Ждешь кого-то, Кат? – не останавливаясь, спросил он. – Давай-ка бегом.

Закинул винтовку на плечо – бежать с ней, баюкая на западный манер на сгибе руки, было явно неудобно – и неожиданно быстро припустил, огибая столовую. Не удаляясь от неведомого зверя, а словно желая обойти его с тыла. Размышлять над странными поступками незнакомца было некогда: Кат рванул за ним.

– Мне в Колизей, – поравнявшись с человеком в очках, крикнул сталкер.

– Мне тоже, – невозмутимо откликнулся тот.

– А бежим-то в другую сторону!