Тунка - Денис Владимирович Гербер

тебя с ней обвенчаем. Доверься Господу и мне.

Егорка посмотрел на стоящее у стены ружьё, и Никодим вдруг засомневался: правильный ли он подход нашёл к казаку?

Тут Егорка ни с того ни с сего упал на колени и склонился перед иеромонахом.

– Прости грешного! – запричитал он. – Прости, ей-бог!

– Да чего ты? Поднимайся-ка давай!

Никодим помог казаку встать и осмотрел его лицо.

– Ты чего это каяться вздумал?

– Прости, грех за мной. Сидел сейчас с ружьём и всё представлял, как Раскосого застрелю. Шутейно представлял, а оказалось – нет, взаправду пристрелить хотел. Господь вовремя уберёг – тебя послал.

Никодим похлопал его по плечу.

– Ну ничего, помыслы греховные простятся. Главное, до дел греховных не дошло. Видимо, господь не гневается на тебя, раз так получилось. Давай собирайся! До Лаврентия пройдём.

Собрав нужные бумаги, закончив приготовления, Никодим притащился в управу и уже там дожидался прихода остальных. Голову не покидали мысли о погибших казаках. Очень похоже, что приказчик и десятник не врали про обстоятельства кончины. Казаки зарядили ружья, разошлись на пятнадцать шагов, пальнули друг в друга. И оба полегли… Такое могли разыграть против их воли. Взяли ружьё одного – пальнули в другого. И наоборот… Только кому и зачем это понадобилось? Инсценировка дуэли – ещё нелепее, чем сама дуэль. Зачем изображать чёрт-те что, если можно просто убить и спрятать тела?

Вспомнилось ещё кое-что. Данилка Кобелев видел, как двое русских мужиков бьются насмерть, а некие иноземцы, держась в сторонке, наблюдают и переговариваются. Один из иноземцев – Мужан. Возможно, тот самый. Сын тайши Эрэхэя… Никодим огладил бороду и невидящим взглядом обозрел комнату. Возникло чувство, будто он ухватился за две отдалённые части чего-то необъятного. И от ощущения этого необъятного всё стало совсем запутанно. Чем более осмысливаешь, тем больше неясность. Так глупец, жаждущий разглядеть солнце, пялится на светило и с каждым мигом видит всё хуже и хуже.

Вскоре появился Черепанов с Лаврентием. Затем Феликс привёл Иволгина, и почти следом вошли пресвитер и диакон Павел. Сообщили, что Герасим уже отбыл, и это отчего-то порадовало Никодима. Какой от полусумасшедшего монаха толк? Шаман Писон и то более уважительным свидетелем будет.

На этот раз он не испытывал ни злорадства, ни торжества. Все чувства пресеклись голым расчётом и собранностью. Руки сами брали потребные бумаги, взгляд скользил по строчкам, а рот произносил слова. В такие моменты иеромонах как никогда прочно ощущал единство со стоящей за спиною церковью – а значит, и с Богом. Один человек с Богом – уже большинство, причём подавляющее. И никакой крепости против этого не устоять.

– По распоряжению, данному мне Святейшим Правительствующим Синодом, а также по доверенной грамоте Его Преосвященства епископа Иркутского и Нерчинского Иннокентия имею право говорить о сидящем тут пресвитере Алексии. И не просто говорить, а вынести во всеуслышание моё судное мнение о нём. Мнение сложилось не на пустом месте, а по проведённому дознанию. И закреплено двумя людскими подтверждениями. Вменяются тебе, брат Алексий, проступки против должности, благочиния и благоповедения. Вверенные тебе люди живут в некрепком смирении и в великом своевольстве. Пономарь твой трижды уличён в утерянии денег из казённого ящика. Паства, которую ты окормлять обязан, часто остаётся без научения и не ведает страха Божьего. От того недосмотра душу попортил отрок Даниил Кобелев. И главное: сам ты живёшь, не как подобает духовному наставнику. И, будучи рукоположенным священником, вступил в блудное сношение с некрещёной братской девкой.

Иеромонах прервался, осмотрел Алексия. Тот сидел с непроницаемым лицом и избегал взгляда. Руки скрещены на груди, голова чуть опущена.

– Посему повелевается, – продолжал Никодим, – впредь в священное служение не вступать, не отправлять мирских треб, не литургисать, не служить ни часов, ни вечерен, ни утрен. И в ризы не облачаться. Так отселе и до указа Его Преосвященства. Кроме того, острожную часовню я сегодня же запечатываю и все церковные вещи изымаю.

Закончив, иеромонах ожидал услышать ропот. Однако вместо ропота комнату и всех находящихся в ней людей сковала тишина. Первым из оцепенения вышел Черепанов. Он положил кулаки на стол, точно взвешивал их на весах, и тихо спросил:

– Кто оговорил?

– Не оговорил, а раскрыл глаза на происходящее… – поправил его Никодим.

– Кто? – твёрже повторил Черепанов.

– Доброжелательные православные люди. Егор Бахарь и сидящий тут Яков Иволгин. Есть бумаги, ими подписанные.

Приказчик хмуро, но без злобы глянул на сборщика ясака. Казалось, он был удивлён таким поворотом.

– А что ты, отец Алексий, скажешь? – спросил Черепанов.

Пресвитер наконец приподнял голову. Скрещенные на груди руки расцепились, ладони легли на бёдра.

– Твоё решение ведь первоначальное, брат Никодим. Владыка будет судьбу мою решать.

– Так и есть, – согласился иеромонах. – Сана я тебя лишать не вправе. Налагаю временное запрещение служить. Как только храм построю, возвернусь в Иркутск и всё в архиерейский приказ передам.

– Что же мне всё это время делать?

– Не моя забота. Занимайся мирским. Кто я, чтоб тебе указывать?

– Нет. – Пресвитер задумчиво поводил головой. – Не пойдёт. Без часовни и служения мне тут делать нечего. И ждать я не намерен. Сам в Иркутск к епископу отправлюсь, на его волю.

– Отправляйся. Разве я запрещаю?

Никодим нутром ощутил на себе колючий взгляд Иволгина. Повернулся – так и есть: сборщик ясака глядел исподлобья. Мешки под глазами походили на направленные книзу наконечники стрел.

– Знаешь что!.. – выдавил Иволгин. – Ловок ты, Никодим, договорённости рушить.

– Что же мне делать? – хмыкнул иеромонах. – К столбу его привязать?

Иволгин поднялся со скамьи и тяжело прошагал к выходу. На пороге он обернулся и сказал:

– Бумага, подписанная мною, – вздор и лганьё. Отказываюсь от свидетельства! Обвели меня, каюсь!

Он вышел и хлопнул дверью.

Черепанов с похожей на оскал улыбкой огляделся.

– Тайные договорённости… – протянул он. – И чего это ты, Никодим, воду баламутишь?

– Я баламучу? Да у вас такая муть, что разглядеть ничего нельзя. Я приехал не инакомыслие карать, а нормальную жизнь и порядок создавать.

– Вот строй свою церковь и езжай далее!

– Свою?!

– Послушай… – Черепанов нетерпеливо поелозил кулаком по столу. – Иволгин отрекся от свидетельства. Хочешь, я с Егоркой поговорю, и он тоже от своих слов откажется? Сам тогда свидетельствовать будешь?

– И буду! А ты в моей честности сомневаешься? Я пред святым Евангелием присягу давал! – Тут Никодиму стало ясно, что приказчик получает некое удовольствие от буйства страстей. Спокойнее он продолжил: – То, что Яков и Егорка далее болтать станут, мне не важно. Расписки их я получил.

– Честно ли получил? – ухмыльнулся Черепанов.

Неожиданно поднялся Алексий.

– Ты, брат Никодим, об одном забыл. Нужно и