На Берлин! - Павел Смолин

несколько секунд из подъезда выбежали трое, хлопая себя по шинелям.

С крыши напротив ударила «пила» Кабакова. Чердачное окно углового дома брызнуло черепицей. Снайперский огонь стих.

Мы с Ишханяном и отделением Недоли были на втором этаже соседнего дома. Квартира — чья-то гостиная, буфет, фикус, фотографии на стене. Стена, общая с угловым домом, была оклеена обоями в цветочек.

Ишханян простучал её костяшками пальцев. Нашёл место. Его люди поставили к стене заряд — ящик, прижатый столом и шкафом, чтобы удар пошёл в стену.

— Все в коридор, — сказал Ишханян. — Рты открыть.

Мы вышли в коридор, легли на пол. Ишханян поджёг шнур и лёг рядом со мной.

Стена ухнула. В коридор вылетели двери, посыпалась штукатурка. Когда пыль немного осела, в стене гостиной была дыра в рост человека. За дырой — чужая квартира. Дым, кашель, немецкие голоса.

Митька протянул мне ракетницу. Я выстрелил белую ракету в окно.

Недоля прыгнул в пролом первым, за ним — Бартош, Чумак, Остапчук, Дуров. Граната. Очередь. Ещё граната. Крики по-немецки.

За ними в пролом пошёл второй взвод. Шестопалов шёл в середине, с пистолетом, в своих тесных сапогах. Его люди сразу расходились по квартире: двое — к двери на лестницу, двое — к окнам, двое — вниз, ко входу в подвал, остальные — по комнатам.

Через четверть часа верхние этажи углового дома были наши: второй, третий, четвёртый, пятый, чердак. Восемь пленных. Снайпера на чердаке не нашли — только лёжку и пустую гильзу.

Я стоял у окна третьего этажа углового дома и смотрел через двор.

Двор был колодцем. Напротив — флигель, тоже пятиэтажный. Те, кто успел уйти из углового дома, скрылись там. В его окнах пока не было движения.

— Недоля! — сказал я. — Через двор, во флигель, пока не опомнились. Сейчас.

Недоля посмотрел на меня, потом во двор.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите, — сказал Шестопалов из-за спины.

Я обернулся.

— По наставлению, — сказал Шестопалов, — после захвата объекта подгруппа захвата не идёт дальше, пока подгруппа закрепления не заняла все помещения, включая подвал. Подвал мы ещё не прошли. У меня там двое у входа, и всё. А подвалы здесь, говорят, соединены. Если немцы в подвале — они ударят нам в спину, когда захват уйдёт через двор.

Он говорил это спокойно, как объясняют задачу у доски.

Я посмотрел во двор. В окнах флигеля всё ещё никто не показывался. Каждая минута работала на немцев. Я это знал.

И я знал, что он прав. Пункт был правильный. Я сам когда-то его писал.

— Давай, — сказал я. — Твои — в подвал. Недоля — ждать.

Шестопалов козырнул и побежал вниз.

Мы ждали. Недоля сидел на подоконнике и курил в рукав. Чумак смотрел на флигель и бормотал что-то про упущенный ветер.

Через десять минут внизу грохнуло.

Под нами, в подвале, ударили гранаты. Потом очереди. Много, разом. Потом крик по-немецки и снова очереди.

Через пять минут поднялся связной Шестопалова, весь в известковой пыли.

— Из соседнего подвала пришли. Через пролом в стене, его заранее сделали. Человек пятнадцать. Хотели нам в спину. Товарищ младший лейтенант их у входа встретил. Шестеро там лежат, четверо сдались, остальные ушли обратно. У нас двое раненых.

Я спустился в подвал.

Подвал был длинный, низкий, с кирпичными столбами. В дальней стене — пролом в соседний подвал, заложенный теперь ящиками. У пролома лежали немцы. Шестопалов стоял над ними с пистолетом и вытирал лоб.

— Как по наставлению, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — Подгруппа закрепления заняла подвал. Противник контратаковал. Был встречен.

— Правильно, — сказал я.

— Хорошее наставление, — сказал Шестопалов. — Я говорил.

— Говорил.

Он так и не узнал, чьё оно.

Флигель мы брали уже без спешки, после обеда.

Немцы за это время опомнились. Они засели на лестнице флигеля, на втором и третьем этаже, забаррикадировав двери квартир. Лестница была узкая, крутая, с окном на каждой площадке. Недоля сунулся первым, и с площадки второго этажа в него бросили гранату. Недоля скатился вниз. Граната разорвалась на ступенях. Ему посекло ухо.

— Двери заперты, — сказал Недоля, зажимая ухо. — Дубовые. Они изнутри стреляют через дверь, на звук. И гранаты с площадки.

— Сколько квартир?

— По две на площадке. Мы видели — со второго стреляют из левой, с третьего из правой.

Я снял с пояса подсумок с дверными.

— Остальные — в подворотню. Дуров, Бартош, Харитонов — со мной.

Ротному по лестницам бегать не положено. Но открыть проход мог только мой инструмент.

Дуров встал за мной. Бартош — за Дуровым. Харитонов — на нижней ступеньке.

Я вынул из правого ствола заводской патрон, сунул в карман и вложил дверной. В левом остался заводской.

Поднимались вдоль стены, по краю ступеней, у самых перил. Там ступени не скрипели. На площадке между первым и вторым этажом я остановился. Над нами — площадка второго. Левая дверь. Дубовая, тёмная, с медной табличкой. Открывалась внутрь. Петли из подъезда не достать; замок — справа, в косяке.

Дуров смотрел наверх, на площадку третьего этажа.

Я поднялся на три ступеньки. Встал сбоку от левой двери, вплотную к стене. Приставил правый ствол к косяку напротив замка.

Правый. Косяк лопнул, но дверь удержалась.

За дверью закричали. Из-за двери ударила очередь. Пули прошили дуб там, где я стоял секунду назад, и ушли в стену лестницы.

Переломил. Вытряхнул гильзу. Второй дверной — в правый. На ладонь ниже первого пролома. Правый.

Бартош шагнул мимо меня и ударил дверь сапогом. Дверь распахнулась внутрь.

Прихожая. За прихожей — комната. В комнате двое. Один с автоматом — у двери, перезаряжал. Второй у окна с винтовкой.

Я шагнул в проём. Левый — в автоматчика. Три шага.

Второй у окна развернулся. Я переломил обрез. Гильзы вылетели. Двойник — в стволы. Патроны сели. Скобу — назад в карман. Закрыл.

Второй выстрелил. Пуля ударила в косяк над головой Бартоша.

Правый. Немец у окна упал на подоконник.

Звон. Рука Дурова на плече.

Сверху, с площадки третьего, кто-то бросил гранату. Она скатилась по ступеням до площадки второго, подпрыгнула и упала в пролёт между перилами. Мы легли за кирпичный простенок. Граната разорвалась внизу, на первом этаже; Харитонов успел отскочить в подворотню.

Звон ещё стоял в ушах, но я его уже не слушал. Я вышел на площадку. Над перилами третьего этажа, в четырёх шагах