Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста - Омар Кабебас

Мысли и воспоминания – это ведь самое интимное, что есть у человека. Никому не проникнуть туда, как, впрочем, не проникнуть и мне, ну просто не понять суровости гор, того единственного, что природе с легкостью не изменить. Ты держишься на воспоминаниях, и когда ночью ложишься в гамак спать, то укрываешься воспоминаниями, чуть вытягивая их из мозга наружу, давая им немного прогуляться у тебя в голове, по глазам – последнее не без робости, – ну и по лицу. (Но вот Клаудию я никогда там не видел.) Так вот, выгуляв воспоминания, ты перед тем, как заснуть, медленно (словно улитка, которая прячется в раковину) укладываешь их обратно в мозг. Собираешь свои мысли, что, наверное, отзывается и в теле, и ты вновь их запираешь там, собирая и воспоминания, пока они не укрылись в мозгу, ну вроде как на отдых. И ты засыпаешь. А пуповиной своей, так сказать, единственный нитью, что связывает с прошлым или настоящим, обернувшимся прошлым, являются мысли, воспоминания.

Причем в такой степени, что, когда получаешь письма типа того, что получил я, эти воспоминания разлетаются на куски и та единственная видимая связующая нить, что ты хранил для поддержания своего настоящего, которое ныне вернулось в прошлое, обрывается. То есть когда это письмо пришло, оно нанесло мне жестокий удар, вырвав из моего мозга то, что я более всего там прятал, нечто самое интимное, то, что в горах служило мне опорой. Тут уж точно начинаешь ощущать одиночество, ощущаешь себя в изоляции и если не в состоянии окунуться в дела военные и политические, то ты или дезертируешь, или сойдешь с ума. Помню, что однажды я написал стих, который вслед за письмом также отослал Клаудии в качестве добивающего удара, вроде как бы сказать ей, что из-за нее я не помру. В этом стишке, что я написал, говорилось:

Потеряв тебя сегодня,

Я осмыслил до конца:

От меня дерьмо б осталось

Кабы не было «свинца».

Здесь я, пожалуй, поясню, что слово «свинец» («пломо» по-испански) совпадало по звучанию с аббревиатурой лозунга «Свободная родина или смерть!». И если бы иного смысла жизни, то есть борьбы за освобождение Никарагуа, у меня не оказалось, то я точно превратился бы тогда в полное дерьмо.

XX

Но, к счастью, такого не случилось. На следующий день я раненько на рассвете покинул свой амбарчик и пошел на кофейную плантацию, где сполоснул в ручейке лицо. Там я, кажется, и побрился, а затем присел у апельсинового дерева полакомиться его плодами. Ножом я очищал апельсиновую кожицу, высвобождая мякоть плода. Наблюдая за тем, как кусочки кожуры, отделяясь, рвутся, я ощущал себя примерно так же, словно так же было и со мной, и ошметки кожицы апельсина были вещами, о которых я не должен думать. Очистив апельсин, я почувствовал себя не столь тяжело. Итак, апельсин лишался своих покровов и становился поменьше, сокращался в размерах, и также и я отбросил воспоминания, и, избавляясь от них, все равно как очищал апельсин от кожуры. В какой‐то степени я почувствовал себя полегче, будто уже прошли дни и дни. Голова стала не такой тяжелой. В конце концов после всего случившегося это было словно избавиться от груза, который тащил на себе достаточно долго. Теперь ничто больше не нависало надо мной, кроме тягот борьбы. Я глубоко вздохнул, наполнив легкие воздухом, и в мое только что вымытое лицо повеяло утренней свежестью. Тогда я получше уперся ногами в землю и, встав, рассмеялся. Я понимал, что там, под этим апельсиновым деревом, начинается новый этап в моей жизни. Неожиданно я почувствовал, что будущее чуть ли не видно, ну вот совсем тут оно, у кончиков пальцев, и что стоило только сжать руку в кулак, чтобы уцепиться за него (это было в октябре 1975 г.). Тогда я сказал себе: все здесь во имя будущего. А проживу новую жизнь и сам раскрашу ее, раскрашу историю моей жизни в тот цвет, который мне понравился, поскольку здесь всякий раскрашивает свою жизнь в тот цвет, что ему приглянется, так и я раскрашу свою, да, раскрашу ее в самые лучшие цвета. И я приказал Андресу сказать Хильберто, чтобы тот сходил в Лос Планес и, разыскав Моизеса Кордобу, сказал ему, что той же ночью мы будем у него. Причем Хильберто сообщил Моизесу, что мы были и у него, и в «Ла Монтаньита». Все вокруг вроде как уже привыкли к нашему присутствию, и для них это оказалось не столь и опасно. А если и опасно, то уж убьют‐то их не сегодня, а там, скажем, где‐то завтра. А может, и вообще обойдется. Они все больше раскрывались перед нами. Так зарождалась наша дружба. Я уже начал с ними пошучивать, завязывая с ними дружбу и завоевывая их любовь. Той же ночью мы пришли на одну заранее подобранную нами для стоянки скалу. На следующий день нам туда из поселка принесли разогретую фасоль и тортилью. Потом нам принесли еще оставшуюся у них курицу. Само собой, что там мы довольно много беседовали и с Моизесом, которого я попросил отвести меня к его приболевшему отцу, старому сандинисту. Этому сеньору было около 80 лет. По дороге к нему я установил контакт еще с несколькими товарищами, которым меня представил Моизес. Ведь он, если учесть, кто его отец, возможно, лучше других осознавал, кто мы такие, яснее понимал, о чем идет речь, поскольку еще до нашего там появления отец уже рассказывал ему о борьбе под руководством Сандино. Я обошел в этих долинах ряд дворов, и чем больше людей я узнавал, тем больше набирала силу моя политработа. Семейство Кордоба в тех краях было, так сказать, наиболее уважаемым, и то, что именно они представляли меня, способствовало тому, что и другие люди стали не так пугливы. Ведь если дети дона Леандро связались с «этим», то и для остальных было простительно поступать подобным образом. Дневное время я проводил на скале у края ущелья, а когда темнело, ходил к крестьянам. По ночам на ранчо, беседуя за чашечкой-другой кофе, мы касались их экономических трудностей, и благодаря таким беседам укреплялась моя дружба с ними. Закрепив эту связь, я был заинтересован в том, чтобы придать ей политическое содержание, и наоборот, чтобы связь, базирующаяся на политической основе, способствовала усилению связей личных. Первое, о чем мы их спрашивали, – это принадлежит ли им земля, на которой они живут, и ответом всегда было «нет», и что