Газолин - Виктория Голубева

отбирает ребенка у собственной сестры».

Глава 29. Сиена

Лед внутри меня расползается по венам, замораживая все вокруг.

Передо мной отец. Я одновременно узнаю и не узнаю его, хотя он почти не изменился, разве что обзавелся парой новых морщин. Даже одет, как обычно, в светлую рубашку и джинсы.

Этой встречи я боялась последние пять лет, но будь я проклята, если покажу ему свою слабость. Выпрямляю плечи и возвращаю на лицо привычное выражение сдержанной вежливости. Даже улыбаюсь, вытянув плотно сжатые губы в тонкую линию.

– Нина, – произносит он таким знакомым голосом. – Иди сюда, малышка, я скучал.

Сердце предательски ускоряется от этих простых слов. Он делает шаг вперед и обнимает меня, не дожидаясь моей реакции. Меня окутывает запах классического одеколона Dior, такой родной. Сколько себя помню, отец пользовался им, потому что когда-то был их представителем.

Я не обнимаю его в ответ, а просто стою не двигаясь. Меня разрывают противоречивые чувства.

Часть меня верит, что это все тот же папа, который был рядом, когда я плакала из-за разбитой коленки, и дул на красные полоски ссадин. Папа, который всегда говорил: «Иди сюда, малышка», – если я вдруг начинала капризничать, и дарил самых красивых кукол каждый раз, когда возвращался домой после долгого отсутствия.

Вторая часть меня помнит, что этот человек выбрал за меня карьеру и будущего мужа, высмеяв мои мечты, заставив сомневаться в себя. Он был хозяином дома, в котором я не могла дышать.

Из-за него я ушла и стала Сиеной, оставив Нину позади.

Моргаю, прогоняя наваждение. Отстраняюсь и спокойно произношу:

– Здравствуй.

Отец тяжело вздыхает и убирает руки в карманы. На его лице появляется такое потерянное выражение, что я начинаю сомневаться, правильно ли поступаю, отталкивая его.

– У тебя есть пять минут? Давай выпьем кофе. – Он кивает в сторону столиков.

Люди проходят мимо и бросают на нас откровенно любопытные взгляды. Еще бы: Ник Монклер – живая легенда «Формулы–1»!

Отойти туда, где на нас не будут пялиться, – не такая уж плохая идея.

Киваю и иду к дальнему столику. С неприятным скрежетом отодвигаю стул и сажусь, положив руки перед собой.

Дальше – короткие осторожные фразы: о Роберте, о гонках. Темы быстро заканчиваются, и наступает молчание.

– У тебя все в порядке? – спрашивает отец. – Выглядишь уставшей.

– Все нормально, просто много дел. – Хорошее воспитание берет верх. – Как ты? Как мама?

– У нас все по-старому, я работаю с молодыми гонщиками, а мама вся в светской жизни. Недавно устроила прием, который журнал «Шик» назвал самым ярким событием сезона, – пауза, и другим, каким-то потухшим голосом отец добавляет: – Ясмин чуть не слегла после аварии Роберта. Старается почаще бывать у него, а Роб отказывается от помощи. Ну, ты его знаешь, – криво ухмыляется отец, и внутри разливается тепло.

Мы снова молчим, но сейчас мне комфортно.

– Джордж на днях заходил, спрашивал о тебе. Он думал, авария Роберта заставит тебя вернуться домой, хотя бы на время… Но он не знал, что у тебя такая работа, что не вырваться.

Первый укол вины. Впрочем, ничего неожиданного.

Отодвигаюсь от стола и скрещиваю руки на груди. Они дрожат, и я не хочу, чтобы отец это заметил. Теперь солнце светит прямо в глаза. Двигаю стул чуть вбок.

– Расскажи о своей работе. – Он оглядывает моторхоум «Меркурия». – Честно скажу, что паддок «Формулы–1» – это последнее место, где я ожидал тебя встретить.

– Я работаю не в «Меркурии», а в съемочной группе спортивной драмы «Газолин». Начинала ассистентом, а сейчас третий помощник режиссера.

Начинаю рассказывать о фильме и увлекаюсь. О работе я могу говорить бесконечно, а иногда этого совсем не стоит делать. Не с теми, кто может использовать мои слова против меня.

Будто почувствовав, что моя броня дала трещину, отец наклоняется ко мне и с улыбкой произносит:

– Я рад, что у тебя все сложилось неплохо. Хотя с помощью семьи ты могла бы добиться куда большего.

Бам! Вот оно. Обесценить из лучших побуждений. Что бы я ни делала, чем бы ни занималась, всегда закрадется какая-то ошибка, а ему всегда виднее, как правильно.

– Нина, – продолжает отец своим проникновенным тоном и дотрагивается до моей руки.

Отстраняюсь от его прикосновения – у него больше нет власти надо мной, минутная слабость прошла.

– Я много думал о том, почему ты ушла, но так и не смог понять. У тебя была стабильная, налаженная жизнь. Семья, всегда готовая поддержать, любимый жених. Зачем ты все бросила? Почему не поговорила со мной? Я бы понял.

Понял бы он, ну конечно.

Пара его фраз – и внутри снова все дрожит.

На лице – ни единой эмоции, когда я спокойно отвечаю:

– Я пыталась. Много раз говорила, что влюблена в кино, но ты меня не слышал.

Он морщится, будто почувствовал неприятный запах.

– Не преувеличивай. Я всегда был готов услышать разумные аргументы. Кино было временным увлечением. Ты бы это переросла. Поняла бы, что мой выбор лучше.

– Временным? – горько переспрашиваю я. – Я мечтала снимать фильмы с десяти лет. С десяти! Моя комната была увешана афишами Тарантино, пока однажды я не вернулась из школы и не увидела пустые стены, потому что вы решили: приличной девушке не пристало держать на стенах постеры боевиков. Слишком много крови, да?

– В десять лет дети не могут принимать решения, – твердо говорит отец. Он отодвигает руку и сжимает ее в кулак.

– Но я больше не ребенок. И мне было не десять лет, а двадцать три, когда я ушла.

– Взрослым тоже иногда нужна помощь.

– Например, ее могут оказать в рехабе, да? – Переносицу щиплет от подступающих слез.

Отец смотрит на меня серьезно.

– Ты ни с того ни с сего ушла из дома, мы подумали, что у тебя нервный срыв. На всякий случай я нашел клинику. Что еще я мог сделать?

– Дать мне свободу?! – слова срываются сами. – Еще интересно, как бы ты меня туда засунул. Я совершеннолетний дееспособный человек.

Я смотрю ему прямо в глаза. Отец выдерживает взгляд, но я вижу, что внутри него что-то ломается, и он отвечает с угрозой в голосе:

– Может, ты сама бы решила… отдохнуть? Знаешь, у меня много связей, в том числе и в кино. Я мог бы сделать так, чтобы твоя карьера пошла в гору. Или чтобы о тебе забыли навсегда и сторонились, как прокаженной.

От этой угрозы желудок делает кульбит. Я знала, что рано или поздно он вытащит эту карту. Именно поэтому поменяла имя. Жаль, не