Восхождение Плотника - Антон Панарин

Закашлявшись, он вышел из мастерской. А я тут же рухнул прямо в гору стружки которую успел настрогать. Сил мягко говоря не было. Голова раскалывалась, руки, плечи, спина и ноги горели огнём. Я до сих пор трудился лишь на морально волевых, но и они заканчивались. Ещё и живот начал неистово урчать. Очень хотелось есть.

Я посмотрел на зелёное яблоко и не теряя времени грызанул его. Вкусно, сил нет! Аж скулы свело от такой кислятины. Как будто яблоко месяц вымачивали в лимонной кислоте. Но это первая еда которая досталась мне в этом мире, а значит съем всё без остатка! Так и поступил. Слопал всё яблоко вместе с семечками, оставил лишь хвостик. Правда сытости это не прибавило, кажется я лишь распалил аппетит.

Пока жевал эту кислятину, вспомнил что дважды вытянуть живу из одного бревна не получается. А жаль. Очень хочется накопить эту самую единицу и посмотреть что случится.

Пока мастера не вернулся, я пробежался по мастерской трогая всё подряд в надежде что новая сотая часть живы смоет усталость и подарит хоть какое-то облегчение. На удивление, мои труды окупились!

ВНИМАНИЕ! Вы поглотили 0,009 единиц живы. Накоплено живы 0,089 единиц.

Из этого можно сделать вывод что в свежесрубленной древесине живы куда больше чем в уже обработанной. Стоп! Если так, то сколько же живы в живом дереве? Нужно выяснить!

Ноги сами собой понесли меня к двери мастерской. Но я даже до ручки не успел дотянуться, как вдруг она распахнулась и я натолкнулся на Древомира жующего серую лепёшку. Я невольно сглотнул при виде нормальной еды.

— Перекур окончен. — сказал мастер толкнув меня в грудь.

Я отшатнулся назад, едва не рухнув на пятую точку и вернулся к работе. С каждой минутой работать становилось труднее. Во-первых из-за истощения, а во-вторых потому что за окнами мастерской начали сгущаться сумерки и видимость упала практически до нуля. Теперь я не работал, а скорее изображал работу.

Тесло в руках весило как будто килограммов двадцать. Каждый замах отдавался болью в плечах и пояснице, ноги подкашивались. Я промахнулся мимо бревна, тесло воткнулось в козлы, и я повис на рукоятке, не в силах ни выдернуть инструмент, ни удержаться на ногах. В глазах плыли чёрные круги, лёгкие хрипели.

Древомир, который последние полчаса старательно мастерил сундук, порой поглядывал на меня с нарастающей тревогой. Переживал он не за моё здоровье, а за сохранность своих брёвен. Наконец-то он отложил рубанок и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Всё, в расход, — произнёс он тоном, каким врач объявляет конец приёма. — Не видать уже нихрена. Иди домой, пока не покалечился.

Я выпрямился, упёрся ногой в козлы и с трудом высвободил тесло, а после аккуратно повесил на стену, туда, откуда снял утром. Руки тряслись так, что я дважды промахнулся мимо крюка, но всё-таки зацепил. Хотелось просто лечь на пол, прямо здесь, среди стружки и опилок, и заснуть. Но я прекрасно понимал, что Древомир такого порыва не оценит и выметет меня из мастерской вместе с мусором.

— Мастер Древомир, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал не как скулёж, а хотя бы как вежливая просьба, — а полагается ли мне за труды мои ратные… ну, хоть какой-нибудь ужин? Я весь день ничего не ел.

Древомир уставился на меня с таким выражением, словно я попросил у него руку дочери или зарплату на год вперёд.

— Труды, — повторил он, и в его голосе звучал исключительно сарказм. — Труды, блин. Ты на бревно-то глянь, чего натрудил. Бракодел несчастный. По-хорошему тебя палкой стоило бы огреть за такую работу, а не ужином кормить. Но ежели я тебя палкой по голове угощу, то совсем дурачком станешь.

Вздохнув Древомир полез за верстак и вытащил кусок хлеба. Не ломоть, не краюху, а бесформенный огрызок, который выглядел так, словно его сначала уронили в лужу, потом высушили на солнце, а потом по нему проехала телега. Чёрствый настолько, что при ударе о стол он бы, вероятно пробил столешницу.

— Держи, — Древомир кинул мне этот артефакт, и я поймал его обеими руками, едва не выронив от неожиданной тяжести. — Больше ничего нет, не обессудь. Завтра приходи вовремя, без перегара, тогда получишь миску каши, как все люди, а не объедки.

Я посмотрел на хлеб. Корка была каменной, мякиш серый, и с одного бока по нему расползлось сине-зелёное пятно плесени размером с пятак. Аппетитно, ничего не скажешь. На стройке такой хлеб выбросили бы не задумываясь. Но у меня в животе было так пусто, что желудок, казалось, начал переваривать сам себя, и даже этот окаменевший огрызок вызвал приступ слюноотделения, как у собаки Павлова.

— Спасибо, мастер, — сказал я совершенно искренне, убирая хлеб за пазуху.

И тут в голове щёлкнуло. Хлебная плесень! Это же чёртов пенициллиум! Грибок, из которого Александр Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году получил пенициллин, совершив одно из величайших открытий в истории медицины.

Конечно, от хлебной плесени до настоящего антибиотика, как от бревна до Кёльнского собора. Но в Средние века люди интуитивно использовали заплесневелый хлеб для лечения ран и лёгочных болезней, и это работало. Криво, косо и непредсказуемо, но работало. А всё потому что плесневые грибки действительно вырабатывают вещества, подавляющие рост бактерий.

У меня бронхит в тяжёлой стадии, который без лечения убьёт меня через десять дней. Антибиотиков в этом мире как я понимаю нет. А вот плесень есть! Прямо у меня за пазухой!

Это не лекарство, конечно. Скорее лотерея. Но это лучше чем ничего. Я уже собирался выходить, когда обернулся и посмотрел на пол мастерской, усыпанный стружкой, щепой и полосами коры, которую я содрал с брёвен за день. Кора лежала кучей. Длинные, скрученные ленты соснового луба, рыжевато-коричневые снаружи, светлые изнутри, ещё влажные и пахнущие смолой.

— Мастер Древомир, — снова обратился я, и мастер поднял голову с выражением «ну что ещё». — Вы не будете против, если я заберу обтёсанную кору? У меня в срубе такие щели что если их не законопатить, то зимой я точно от холоду дубу дам.

Древомир посмотрел на кору, потом на меня и кивнул:

— Делай что хочешь. Кора сырая, для растопки всё равно не годится, только место занимать будет.

Пока он не передумал, я тут же перепрятал кусок хлеба в карман штанов, снял рубаху, расстелил её на полу, как мешок, и принялся набивать корой. Набил так, что рубаха превратилась в тугой, бесформенный тюк, перевязал рукавами и взвалил