Бремя короны - Виктория Холт

что там, само Провидение даже сократило срок ожидания и даровало ему сына за восемь месяцев вместо положенных девяти.

Губы Ричарда Саймона скривились в горькой усмешке. Больше всего на свете он желал бы увидеть, как удача отвернется от Генриха Седьмого... Он хотел бы видеть его низвергнутым... потерявшим всё, что обрел. Не то чтобы его волновало, какой король на троне. Он просто ненавидел удачливых, потому что сам был неудачником.

Его спутник признал, что, несомненно, кажется, будто Бог улыбается королю Генриху.

— Он из тех, кто сметает все препятствия на своем пути, — сказал он.

Глаза Ричарда Саймона сузились.

— Как король Ричард... маленькие Принцы...

— Король Ричард был убит в честном бою, и именно Ричард избавился от Принцев в Тауэре. Они были убиты давным-давно.

— Это были слухи. Зачем Ричарду убивать их? Они не представляли для него угрозы. А если они были бастардами, как утверждал Ричард, разве это не делает саму королеву бастардом, раз она происходит из того же гнезда?

— Ты говоришь опрометчиво, Ричард, друг мой.

— Я говорю то, что вижу. Интересно, что сталось с теми мальчиками...

— Ходит молва, что они сбежали из Тауэра и живут где-то... в безвестности.

— Да... Я слышал это... — Ричард прищурился. — Это может быть правдой. Они должны быть где-то... Я помню ту историю о жене короля Ричарда, леди Анне Невилл... Кларенс хотел избавиться от нее, и разве она не работала где-то на кухне? Она, высокородная леди, — и кухонная судомойка. В эту историю трудно поверить.

— Да, это чистая правда. В то время об этом все знали, так мне рассказывал отец.

— Вот видишь, в жизни нет ничего невозможного.

Ричард Саймон встал и сказал, что у него дела. Он вернулся к пекарне. Мальчик обслуживал покупателя. Можно было подумать, что он выслушивает просителя, подумал Ричард Саймон. В нем была вся грация королевской особы.

Он вошел в лавку. Пекарь вышел, потирая руки и улыбаясь священнику.

Тот сказал, что пришел за кобом.

— Ламберт, — позвал пекарь. — Подай джентльмену коб.

Он наблюдал за Ламбертом. Как грациозно двигался мальчик, как деликатно он взял хлеб и завернул его. В нем чувствовались и застенчивость, и великое достоинство.

— Спасибо, мой мальчик, — сказал Ричард.

Ламберт склонил голову. Где он научился таким манерам? Ричарду хотелось задержаться, расспросить. Он едва сдержался, чтобы не спросить пекаря: «Как ты умудрился произвести на свет такого мальчика?»

— Я слышал, ваш хлеб — лучший в округе, — сказал он пекарю.

Пекарь широко улыбался; он потер руки.

— Вы не первый, кто это слышал, святой отец. У меня здесь добрая слава. Вы когда-нибудь пробовали мои симнели?

— Нет, не доводилось.

— Тогда вы обязаны попробовать. Вы просто обязаны. — Пекарь подался вперед, расплываясь в улыбке. — Я так ими знаменит, что меня прозвали в их честь.

— О... что вы имеете в виду? — Слушая болтовню отца, он не сводил глаз с мальчика.

— Меня знают как Пекаря Симнела. Это в честь моих кексов, как полагаете?

— Полагаю, так и есть. И ваш мальчик вам, уверен, большая подмога.

— О, он еще мал... скоро одиннадцать. Но он будет полезен, когда станет на год-другой старше.

Нельзя же провести весь день, болтая над одним кобом. Неохотно Ричард Саймон покинул лавку.

Он задумчиво брел к своему жилищу.

Мальчик не давал ему покоя. Что, если это правда, и Принцы вовсе не были убиты, что они сбежали... или, возможно, их увезли и спрятали где-то... и где лучшее место, чтобы спрятать принца? Там, где его меньше всего будут искать. Кларенс сделал Анну Невилл кухонной судомойкой. Её бы никогда не нашли, если бы не решимость короля Ричарда. Представим на миг, что этот мальчик, Ламберт Симнел, — либо король Эдуард Пятый, либо герцог Йоркский. И представим, что он, Ричард Саймон, скромный священник, нашел его. Представим, что он вернул его на трон. Удача короля Генриха Седьмого тогда переменится, не так ли, как и удача Ричарда Саймона.

Это стало наваждением. Он заходил в пекарню при любой возможности, где заводил разговор с юным Ламбертом. Мальчик не говорил как королевский принц — стоило ему открыть рот, становилось ясно, что он сын пекаря. Но речь — это то, что можно изменить. Как долго он был у пекаря? Три года? Мальчик может сильно перемениться за это время. Он уже готов был расспросить пекаря, но это было бы безумием. Несомненно, пекарю хорошо заплатили, чтобы он взял мальчика, но он никогда в этом не признается; более того — и, возможно, это была истинная причина его нерешительности — пекарь мог счесть его сумасшедшим и доказать без тени сомнения, что мальчик Ламберт — его сын. Мечта была бы разбита. Ричард Саймон не мог вынести этой мысли. С тех пор как дикие планы закружились у него в голове, он чувствовал себя счастливее, чем за долгое время до этого. Возможно, он верил в них лишь наполовину. Это было неважно. Они были здесь; они были бальзамом для его горечи. Он видел, как его милостиво принимает Король, которого он вернул на трон. Был ли это Эдуард Пятый или Ричард Четвертый, он не был уверен. Это не имело значения. Король был там; выскочка Генрих Седьмой был свергнут.

— Я всем обязан моему новоназначенному архиепископу Кентерберийскому, — слышал он слова нового Короля.

— То, что я сделал, милорд, сделал бы любой из ваших верных подданных, если бы Бог даровал им удачу узреть истину.

Он видел, как въезжает в Кентербери, архиепископ, спасший трон для законного короля и избавивший страну от самозванца.

Но это были лишь мечты — приятные, чтобы предаваться им какое-то время, но призрачные. Когда-нибудь нужно действовать.

Он часто навещал своего друга и нередко был на грани того, чтобы рассказать ему о своем открытии, но сдерживался. Он боялся вытаскивать свои теории на свет божий, ибо очень опасался, что они тотчас испарятся.

Вместо этого он говорил о событиях дней великого Эдуарда и воцарении Ричарда.

— У Тюдора весьма шаткие права на трон, — настаивал он.

Его друг всегда украдкой оглядывался через плечо, когда он так говорил. Это был робкий человек.

— Нас это мало касается, — говорил он. — Какая разница для жизни скромного священника, какой король на троне?

— Я люблю, когда торжествует справедливость, — благочестиво произнес Ричард.