Режиссёр из 45г - Сим Симович

Когда они дошли до финальной сцены с вальсом, в павильон заглянул Борис Петрович. Директор стоял у двери, не желая мешать, но Володя заметил его и поманил рукой:

— Борис Петрович, проходите! Как раз репетируем финал.

Директор подошёл, сел на свободный стул. Коля тут же вскочил, предлагая свой, но Борис Петрович махнул рукой — мол, сиди, сиди.

— Финальная сцена, — объяснил Володя. — Парк Горького, концерт, танцплощадка. Петя и Катя, наконец-то вместе, танцуют вальс. Вокруг другие пары. Оркестр играет. Счастье. Николай Фёдорович, Зина, давайте попробуем. Без музыки пока, просто движение.

Николай протянул руку Зине:

— Потанцуем?

Зина положила ладонь ему на плечо. Николай обнял её за талию. И они начали кружиться.

Володя смотрел на них и видел не двух соседей, репетирующих сцену. Он видел Петю и Катю — двух людей, которые прошли через войну, через одиночество, через страх потерять друг друга, и вот теперь, наконец, танцуют под майским небом. Они двигались неловко, сбиваясь с ритма, наступая друг другу на ноги, но в этой неловкости была такая трогательная искренность, что у Володи защемило в груди.

Зина вдруг тихо засмеялась — от радости, от какого-то внутреннего переполнения. Николай улыбнулся в ответ и закружил её быстрее. Они кружились по пустому павильону, и казалось, что вокруг них и правда звучит оркестр, и светит солнце, и весь мир празднует вместе с ними.

Когда они остановились, в павильоне стояла тишина. Борис Петрович сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на актёров с тёплой улыбкой. Катя-монтажница вытирала слёзы. Лёха затушил уже третью папиросу. Коля что-то быстро записывал в блокнот.

— Вот это кино, — наконец сказал Борис Петрович негромко. — Вот это настоящее кино, Владимир Игоревич. Когда смотришь и веришь.

Володя подошёл к Зине и Николаю, которые стояли, всё ещё держась за руки:

— Спасибо вам. Вы молодцы.

— Владимир Игоревич, — Зина говорила сбивчиво, щёки её горели, — а мне было так легко! Я как будто и правда на танцплощадке. И Коля... то есть Николай Фёдорович... он так ведёт в танце, что я забыла про всё.

Николай смущённо потупился:

— Это я ещё до войны научился. Жена любит танцевать.

— Значит, в финале всё будет ещё лучше, — Володя похлопал его по плечу. — Когда оркестр заиграет по-настоящему.

Борис Петрович поднялся с места:

— Владимир Игоревич, можно вас на минутку?

Они отошли к стене. Директор закурил, выпустил дым:

— Я зашёл просто посмотреть, как идёт. И знаете, что скажу? У вас талант. Настоящий талант — работать с людьми, вытаскивать из них правду. Я таких режиссёров за всю жизнь человека три встречал.

Володя не знал, что ответить. Борис Петрович продолжил:

— Вы не торопитесь. Не гоните актёров, не ломаете. Вы ведёте их, как... как хороший проводник в горах. Показываете путь, а они идут сами. Это редкий дар.

— Спасибо, Борис Петрович, — Володя помолчал. — Просто... я хочу, чтобы кино было настоящим. Живым. Чтобы люди, которые придут в зал, увидели себя. Свои радости, свои страхи, свою любовь.

— Вот именно, — директор кивнул. — Кино должно лечить душу. Семён Семёныч так говорит, и он прав. Особенно сейчас, после войны. Людям нужны не подвиги и не пафос. Им нужна простая человеческая история. О любви, о счастье, о том, что жизнь продолжается.

Он затушил папиросу о подошву ботинка:

— Продолжайте работать. Если что нужно — обращайтесь. Я не буду мешать творческому процессу, но