Бремя короны - Виктория Холт

Екатерина никогда не покидала его мыслей. Он стыдился своего поступка, и, так как его принципом было никогда не быть неправым, он начал искать оправдания своему поведению. Бесполезно было говорить себе, что отец заставил его, потому что это разрушало его образ самого себя, если он позволял себя принуждать. Вот почему это так тревожило. Должна была быть причина, по которой он сделал то, что сделал, и причина эта должна была быть веской. Его совесть требовала этого.

И причина эта нашлась в свое время.

Именно Чарльз Брэндон отыскал ее для него — хотя сам Чарльз этого и не знал. Чарльз был сплетником и находил огромное удовольствие в сборе секретов окружающих. Он всегда особенно интересовался Екатериной не только потому, что она была обручена с Генрихом и должна была стать будущей Королевой, но и потому, что принадлежала к одному из самых важных Домов Европы.

Теперь он много говорил о смерти Изабеллы и о том, как это изменит положение дел в Испании.

— Говорят, принцесса Екатерина безутешна. Они с матерью были в самых лучших отношениях.

Генрих нахмурился; он вспомнил, что Екатерина просила мать прислать за ней, забрать ее обратно в Испанию, что означало, конечно, что она предпочитала это браку с ним.

Это было нелестно; но этого было недостаточно для оправдания нарушения клятвы, данной ей. Его совесть не принимала этого — хотя он очень старался заставить ее принять.

— И Королевство Кастилия переходит к сестре Екатерины... безумной Хуане, как ее называют.

— Она правда безумна?

— Поистине безумна. В этой семье есть безумие.

Надежда засияла в глазах Генриха, но тут же была развеяна легкомысленным замечанием Брэндона:

— Ну, разве нет безумия почти в каждой семье?

— Удивительно, — сказал Генрих, — что ей позволили выйти замуж.

— Кто бы не женился на сумасшедшей ради короны?

Генрих поежился.

— Филипп держит ее под контролем. Говорят, он чрезвычайно красив.

— Ты думаешь, это так?

— О да. Несомненно. Хуана собственнически влюблена. Она не выносит, когда он пропадает из виду.

— Она дама с горячим сердцем.

— Мой дорогой Принц, она сгорает от страсти, — рассмеялся Чарльз. — Я бы хотел с ней встретиться. Ты знаешь последнюю историю о ней? Я узнал это из надежного источника и могу поклясться в истинности. Филипп позволяет себе лишнее, знаешь ли. Он не тот человек, чтобы довольствоваться одной женщиной... даже будь она образцом добродетели... коим Хуана не является.

— Ты говоришь, она любит его страстно?

— Страстная собственническая любовь становится приторной... как, несомненно, ты узнаешь однажды, мой Принц. Нет сомнений, что ты станешь мишенью большой нежной страсти.

Генрих зарделся от удовольствия при такой перспективе.

— Но держись подальше от женщин вроде Хуаны.

— Что за историю ты слышал?

— О, это о любовнице Филиппа. Она была очень красива, с самыми длинными и роскошными золотыми волосами, какие только видели в тех землях. Филипп души в ней не чаял, а Хуана бешено ревновала. Ну, Филиппу пришлось уехать со Двора на какое-то время. Хуана тогда... помни, она сама по себе Королева, и клянусь, она унаследовала кое-что от властных манер своей матери... так вот, она призвала женщину в свой дворец.

— И женщина явилась?

— Она не могла поступить иначе. Как она могла ослушаться королевского приказа?

— И что потом?

— Хуана велела связать ее по рукам и ногам, призвала цирюльников и приказала им отрезать эти прекрасные золотые волосы. На самом деле, ей обрили голову...

Генрих был в ужасе.

— Она сделала это? А Филипп... что Филипп?

— Вернувшись, он пришел в ужас. Думаю, это был конец для той любовницы. Волосы растут долго, а он, говорят, не тот мужчина, что будет ждать на месте. Но любви к жене это ему не прибавило... и все, кто ее знает, говорят, что она совершенно безумна...

— И это сестра Екатерины...

— Екатерина совсем другая. Безумие унаследовала только Хуана. В Екатерине нет ничего от дикарки. Я слышал, она очень набожна и проводит уйму времени на коленях. Я даже слышал, что она выражала желание посвятить себя молитвенной жизни.

— А как же, когда она выйдет замуж?

Брэндон громко рассмеялся.

— Увы, бедный ее муж! Но клянусь, если он тот мужчина, каким я его считаю, он проследит, чтобы она уделяла немало времени и другим занятиям.

Генрих рассмеялся вместе с Брэндоном, но сам думал: «Жизнь в молитвах! Как женщина может исполнить свой долг перед мужем и государством, живя словно монахиня? Это было бы отличным оправданием, чтобы вовсе не жениться».

Его совести эта мысль пришлась по вкусу. Он размышлял над этим. То, что сказала Екатерина — или то, что, по слухам, она сказала, — означало, что жизнь монахини ей милее.

Он не намеревался никому рассказывать о своих мыслях. Он не хотел получить от Екатерины заверения, что ходящие о ней слухи — ложь и что она готова стать такой женой, какой от нее ожидают, когда придет время.

Генрих хотел зафиксировать на бумаге, что у него была веская причина для того, что он сделал. Он хотел иметь возможность объявить миру, что брак с Екатериной Арагонской не принесет блага государству. Он отрекся от нее не по личным причинам и уж точно не потому, что побоялся отстаивать перед отцом то, что считал правильным.

И тут ему пришла в голову идея. Он напишет Папе. Он никому не скажет. Но его письмо останется в записях на случай, если его когда-нибудь призовут к ответу за его поступок.

Он набросал несколько черновиков и наконец составил тот, который можно было отправить. В нем он сообщил Папе Юлию, что Екатерина дала обет посвятить себя суровой жизни. Она будет поститься и отдавать все время молитвам и паломничествам. Он просил Папу запретить ей это, так как подобные практики могут подорвать ее здоровье и, возможно, повлиять на способность рожать детей. Он был глубоко обеспокоен этим, так как со временем его долгом станет обеспечение наследников для Англии; и если Екатерина не откажется от такого образа жизни, брак станет невозможным.

Он ждал ответа с трепетом; но совесть его была спокойна. У него была очень веская причина подписать тот документ, который, хотя фактически и не аннулировал церемонию, через которую прошли он и Екатерина, все же давал ему лазейку, чтобы ускользнуть в случае необходимости.

Папа отнесся к его письму с