На Берлин! - Павел Смолин

сел к веслу. Мы легли на настил — на двери, лицом к горе.

Бартош оттолкнулся.

Плот пошёл не поперёк, а вверх, вдоль нашего берега, в тени ивняка. Метров тридцать. Потом Бартош налёг на шест и развернул его наискось, носом к той стороне. Течение подхватило плот и понесло — туда, куда смотрел Бартош.

Из облака над горой ударил пулемёт.

Он не стучал. Он рвал. Звук был не очередью, а сплошным треском, как рвут простыню. Я знал этот звук. Сорок второй, новый, тысяча двести в минуту. Остальные слышали его первый раз.

— Это чего? — крикнул Харитонов.

— Пулемёт.

— Какой?

— Быстрый.

Треск шёл из петли у яра. Трассы тянулись не к нам — ниже, вправо, к броду. На броде кто-то уже был: соседи. Туда же, в брод, упала первая мина. Вода встала столбом. Потом вторая. Потом сразу несколько.

С брода закричали. Много голосов. Потом меньше.

— Греби, — сказал Бартош Круглову.

Круглов грёб. Весло уходило в воду до самой рукояти. Круглов не тянул воду на себя — упирался в неё и отпускал, упирался и отпускал, как учили. Плот шёл ровно, без рывков. Бартош стоял на корме, работал шестом, пока шест доставал дно, и смотрел не на гору, а на воду перед носом.

Слева шёл плот Яценко. Дальше, почти невидимые в белёсой мути, — Недоля и третье отделение.

Мина упала справа от нас, метрах в тридцати. Плот качнуло. Настил окатило водой. Бартош даже не повернул головы.

Гора выросла над нами сразу. Только что она была облаком, и вот уже над головой нависала белая стена, изрытая свежими воронками. Пулемёт в петле всё рвал и рвал — над нами, в сторону брода. Сюда, под самую гору, он не доставал.

Плот ткнулся в ивняк.

— Пошли!

Мел под ногами был мокрый у воды и сухой в двух шагах от неё. Сухой поднимался пылью при каждом шаге. Через минуту пыль была у всех на лицах, на руках, на гимнастёрках. Мы стали белые, как мельники.

Кабаков с Савином-вторым залегли за упавшей ивой у воды. Кабаков разложил сошки, прицелился вверх, в петлю, и ударил. Мел брызнул вокруг амбразуры. Немецкий пулемёт запнулся и перенёс огонь вниз, на иву. Щепки полетели во все стороны.

— Звонкий, — сказал Кабаков сам себе, не отрываясь от прицела. — Злее того, в балке.

Бартош уже отталкивался от берега. На плоту остался только ящик с патронами. Бартош стоял во весь рост, с шестом, и смотрел на воду.

Я повернулся к яру.

Тропа начиналась прямо от ивняка — та самая, битая, по которой немец ходил за водой. Она поднималась вдоль яра наискось, под самой петлёй, и заходила в неё сбоку, откуда-то снизу. Амбразура смотрела на реку. На тропу она не смотрела.

— Дуров.

Дуров пошёл первым. За ним я. За мной Харитонов.

Тропа была крутая. Мел сыпался из-под сапог. Сверху, над нами, в петле, рвал пулемёт, и каждые несколько секунд вниз летела меловая крошка от кабаковских пуль. Где-то справа, у брода, всё ещё кричали. Слева, за выступом горы, хлопнула граната — одна, потом вторая. Недоля дошёл до траншеи.

На красном от пота лице Харитонова белая пыль лежала полосами. Губы у него шевелились.

— Не считай, — сказал я. — Смотри.

Дуров остановился. Перед ним тропа уходила в ступеньку, вырубленную в мелу, а ступенька — в траншею. Он присел, прислушался и поднял два пальца. Потом показал ладонью вбок: за колено.

Я встал рядом с ним.

Траншея была глубокая, по грудь, с белыми отвесными стенками. Пол был засыпан меловой крошкой и сбитыми сверху комьями. От ступеньки она шла прямо шагов на пять и ломалась коленом — траверс. За траверсом — не видно.

Углы. Через каждые десять шагов — угол.

Я спрыгнул в траншею. Обрез был уже в руке. Большим пальцем взвёл оба курка. Дуров спрыгнул следом и встал за мной. Его ладонь легла мне на левое плечо. Харитонов спрыгнул последним и встал за Дуровым.

Я дошёл до колена и остановился в метре от угла.

За углом кто-то бежал. Быстро, тяжело, с грохотом железа. Коробки. Подносчик.

Я не стал ждать, пока он выбежит. Шагнул за угол сам.

Он был в трёх шагах. Молодой, белый от пыли, как мы, с двумя коробками лент в руках. Увидел меня и открыл рот.

Правый ствол.

Вспышка ударила в стенки траншеи, и мир пропал. Ни звука. Только белая пыль, повисшая в воздухе, и немец: его отбросило к стенке, и теперь он сползал по ней, оставляя на мелу тёмную полосу. Коробки упали ему на колени. Кровь на мелу была чёрная.

Ладонь Дурова стукнула меня по плечу. Раз.

Я пошёл вперёд. Шагов десять прямого хода. Слышать я не слышал ничего, и мне это было не нужно. Ладонь стучала. Два. Три. Четыре.

На пятом ударе я дошёл до второго колена и встал в метре от угла.

Шесть. Семь.

На восьмом в уши вернулся звук — сначала как сквозь воду, потом ясно. Пулемёт рвал. Он рвал прямо за углом, в двух-трёх шагах, и его никто не выключал. Они не услышали. Под собственным пулемётом немцы не слышали ничего.

Девять. Десять.

Я шагнул за угол.

Колено выходило в широкую пулемётную площадку. Пулемёт стоял на сошках в амбразуре, стволом к реке. Первый номер лежал за ним, второй — сбоку, подавая ленту. Третий, унтер с биноклем, стоял у задней стенки и смотрел вниз, на воду. До пулемётчиков было четыре шага. Они лежали рядом, плечом к плечу.

Левый ствол.

Сноп картечи ушёл в них обоих. Пулемёт захлебнулся. Лента, которую держал второй номер, дёрнулась и упала.

Унтер повернулся. Бинокль висел у него на груди. Рука шла к кобуре.

Я уходил в угол площадки — вбок, из створа. Дуров из-за моего плеча дал очередь. Унтер сел у стенки и больше не вставал.

Я прижался спиной к мелу и переломил обрез. Две гильзы вылетели и покатились по полу. Я вынул из правого кармана два патрона и вложил. Закрыл. Руки делали это сами, пока в голове было ватно и тихо.

Ладонь Дурова стучала по плечу. На десятом ударе я снова услышал.

Первым я услышал Кабакова. Он всё ещё бил снизу по амбразуре, и пули щёлкали в мел над нашими головами.

— Кабаков! — заорал я через бруствер вниз. — Отставить! Наверх! С пулемётом!

Снизу стихло.