На Берлин! - Павел Смолин

в порядке. Стоим на Донце, в обороне. Номер полевой почты теперь другой — смотри на конверте. Мы теперь восьмая гвардейская армия. У вас об этом, наверное, объявляли.

Недоля командует. Гоняет больше тебя и объясняет дольше. Новенькие его слушают.

Бартош велел передать: ружьё смазано, стоит. Больше он ничего передавать не велел.

Кабаков велел написать, что ставил баню два раза, речную, и что гвардейская вошь наглее простой.

Ерёмин сложил хозяйке печь с лежанкой вбок. Говорит, разобрался, как тянет. Хозяйка плакала.

Синицын сообщает, что имущество в сохранности, «Учотъ» ведётся, сверен дважды.

Митька просит передать, что валенки сохнут.

У нас двое новых: оружейник и пацан, который про тебя в газете читал.

Возвращайся к нам.

Грачёв'.

Ниже шли подписи — разными почерками, разными карандашами. Синицын расписался печатными буквами. Кабаков — размашисто, на полстроки. Дуров — одной буквой.

Я перечитал письмо дважды. Особенно предпоследнюю строку.

Газета, значит, работала.

Приказ о выпуске зачитали двадцать восьмого июня, на плацу перед техникумом.

Мне присвоили младшего лейтенанта. Звёздочку на погоны выдали в тот же день, одну, маленькую. Я пришил её сам, ровно, и подумал, что Митька пришил бы криво и оставил бы так.

После обеда Юдин вызвал меня в класс с таблицами почв. На столе перед ним лежала моя папка.

— Назначение, — сказал он. — Куда проситесь?

— В свою дивизию, товарищ капитан. В свою роту.

Юдин открыл папку, пролистал и прочёл вслух с первого листа:

— «К отрыву от подразделения не склонен». — Он закрыл папку. — Читал.

— Так точно.

— По полю у вас «хорошо». Без натяжки. — Он помолчал. — И ещё. Наставление переиздают. Я отправил в отдел поправку к пункту первому: метр от створа. С рисунком.

— Спасибо, товарищ капитан.

— Автор поправки — курсы младших лейтенантов, — сказал Юдин. — Можете идти.

Уезжали мы на следующее утро, на попутных, кто куда. Цыбуля уезжал на север, я — на юг, к Донцу. На прощание он протянул руку:

— Ну, городской. Будешь в поле — вспоминай межу.

— А ты в доме — клин.

По дороге к станции полуторка шла мимо сахарного завода. Я попросил шофёра притормозить и заглянул в пролом стены.

Склад был пуст. Корку на полу за три месяца истоптали до блеска сотни сапог. У двери, чуть потускневший, но ясный, лежал клин — две борозды от косяков наискось во двор.

Глава 3

Отделение стояло в сосновом бору на северном берегу Донца, и первым меня увидел Митька.

Он сидел у землянки на корточках, с термосом между колен, и выковыривал ножом из дырки ерёминскую чурочку. Увидел меня, вскочил, открыл рот — и замер, глядя на погон со звёздочкой.

— Витёк… — начал он и поправился: — Товарищ младший лейтенант.

— Витёк. Когда никого нет.

— Так никого и нету.

— Тогда Витёк.

Из землянки вылезли остальные. Первым — Недоля. Он одёрнул гимнастёрку, шагнул вперёд и скомандовал так, что с сосны сорвалась сорока:

— Отделение, смирно! Товарищ младший лейтенант, отделение находится на отдыхе, происшествий нет, командир отделения сержант Недоля!

Отделение вытянулось. Кабаков тоже вытянулся, но с таким лицом, будто тянется в бане за веником.

— Вольно, — сказал я.

— Вот и дожили, — сказал Кабаков. — Витёк со звездой. Как ёлка.

Я прошёл к землянке и заглянул в вход. Вход был сделан коленом, с поворотом, — такого я не приказывал. На стене под накатом висела полка, на полке лежали бумаги Грачёва, придавленные гильзой. На вбитом в стойку гвозде висел ремень. Порядок в землянке был чужой. Хороший, но чужой.

У входа стояли двое, которых я не знал.

Первый — лет под сорок, коренастый, с сединой на висках и чёрными от масла пальцами. Он стоял, как стоят у станка, — ровно, чуть вперёд. Второй был длинный, лопоухий, лет восемнадцати, с глазами на пол-лица. Эти глаза смотрели на меня так, как в сельском клубе смотрят на экран, когда в темноте начинается кино.

Бартош вышел из землянки последним. В руках у него был обрез.

— Не стрелял, — доложил он. — Смазан. Оружейник лез — не дал. Сказал: хозяин есть.

Он протянул обрез ложей вперёд. Я взял. Ложа была перевязана в два ряда, узел сидел на месте, металл пах свежим маслом.

Коренастый смотрел на обрез. Смотрел, как смотрит врач на больного, которого ему не дают лечить.

— Фомичёв, — представился он, когда отделение разошлось. — С Тульского оружейного. Двадцать лет у верстака. В сорок первом Тулу держал, в рабочем полку. Разрешите, товарищ младший лейтенант?

Он кивнул на обрез. Я переломил стволы, вынул оба патрона и сунул их в карман. Фомичёв достал из своего кармана две стреляные гильзы, вложил в стволы и закрыл. Боёк по пустому патроннику он бить не собирался.

Он взвёл левый курок, приложил ухо к замку и спустил. Сухо щёлкнуло. Взвёл ещё раз. Спустил.

— Левый — хорош, — сказал он.

Взвёл правый. Щёлкнуло. Я не услышал разницы. Фомичёв услышал. Он взвёл правый второй раз, третий, и с каждым разом лицо у него становилось всё печальнее.

— Правый садится, — сказал он. — Боевая пружина. Устала. Бьёт глуше. Месяц, два.

— Прослужит.

— Прослужит, — согласился Фомичёв. — Пока не перестанет.

Он вынул гильзы и провёл пальцем по ложе, по проволоке, по узлу. Палец задержался на трещине.

— Ложу бы на казеин переклеить. Стволы отполировать изнутри. Воронение бы новое. Недели на две работы…

— Договор. Потом.

— Какой договор?

— С ним.

Фомичёв посмотрел на обрез, потом на меня. Так смотрят на человека, который подписал с больным бумагу, что лечить его не будут, и показывает эту бумагу врачу. Он отдал обрез, вытер пальцы о штаны и отошёл. Отходя, он потёр грудь — будто там, внутри, что-то тоже взвелось и не спустилось.

— Он у нас всё слушает, — сказал Кабаков. — Котелок мой послушал. Говорит: дно устало. Через неделю котелок потёк.

Лопоухий дождался, пока Фомичёв отойдёт, и подошёл сам.

— Харитонов Пётр, товарищ младший лейтенант. Из запасного полка. Сам попросился. Я про вас в газете читал.

— Он её наизусть знает, — сказал Кабаков. — С «потомственного» и до конца.

— Можно подержать? — Харитонов смотрел на обрез.

— Нет.

Он не обиделся. Он кивнул, как будто «нет» тоже входило в