Очнуться волчицей - Наташа Айверс

После драки я уполз под поваленный ствол, зализывать раны. А волчонок — увязался за мной.

Они тогда так и не улетели, даже когда прибыла подмога. Этот Альрик, упрямый, надоедливый, с громким голосом и дурацкими превращениями из человека в зверя и обратно, возвращался снова и снова. Приносил мне мясо, совал его под нос, ложился рядом и делился теплом. А уж когда был человеком — говорил без остановки, о чём угодно.

Сначала я рычал в ответ. Потом — молчал. А потом… стал слушать. Его голос был первым за все три года в лесу, от которого я не сжимался в страхе.

Альрик же и рассказал мне, что на картах этот лес значился как «Кайлах». А раз я своего имени не знал — стал звать меня Кай.

А потом он меня обманул. Он уговаривал мягко, журчал, словно ручей по весне: «Пойдём, Кай. Там безопасно. Там свои. Дом. Семья…». Глупый, наивный щенок — я поверил и пошёл за ним, а оказался в клетке с металлическими прутьями. В ней меня и перевезли в Рэдгрейв, как дикого зверя, потому что им я и был. Я выл до хрипоты, срывая голос. Я бился о прутья, ломая когти, метался, пытаясь сбежать. И именно там, в этой клетке, я впервые обратился в человека. Это был кошмар наяву: тело выворачивало, кости ломались изнутри, волк сходил с ума, а я — не знал, что делать с этим человеческим телом. Я не чувствовал себя человеком. Я не был им. Я не умел ни стоять, ни ходить на этих тонких палках, которые заменили лапы. Я бросался на каждого, кто приближался, рычал, плевался, царапался и кусался, но у меня больше не было ни клыков, ни когтей. В голове была паника от того, что превратился в это голое, слабое, дрожащее человеческое тело, которое не слушается меня и не может никому навредить. Животная боль после оборота застилала разум. Я не знал, как вернуться обратно — в зверя, туда, где не так страшно.

Но Альрик не сдавался. Он приходил снова и снова. Молчал, когда я рычал. Не убегал, даже когда я бросался на него с оскалом, всерьёз намереваясь перегрызть ему горло своими человеческими зубами. Он терпел, когда я кусал его до крови или бился в истерике.

Иногда он отступал, но никогда не сдавался. Снова и снова он возвращался ко мне и вытаскивал меня потихоньку, медленно, поднимая на поверхность сознания то, что ещё оставалось во мне от человека. Убеждал, что я — не только зверь.

Он спас меня тогда. Мне было семь.

Следующие несколько лет я учился жить как человек и как оборотень. Постепенно я приспоспособился к жизни в клане, под крышей семьи Альрика. Этот упрямец всё-таки сдержал обещание, которое когда-то дал дикому волчонку в лесу и подарил мне дом и семью.

А потом… потом началось подростковое безумие.

Когда тело развивалось быстрее, чем разум, злость вспыхивала от одного взгляда, а зверь внутри рвался наружу и в драку. Стоило кому-то бросить косой взгляд — и всё: кулаки сжимались, клыки пробивали дёсны, мышцы наливались тяжёлым жаром. Я не думал — бросался на обидчика.

Иногда одного неосторожного слова было достаточно — волк поднимал голову, и я срывался, набрасывался, крушил всё и всех на своём пути, не разбирая — друг, враг, случайный прохожий. А потом — приходило осознание и стыд, что не смог сдержаться.

Сколько раз Альрик оттаскивал меня от окровавленных тел соплеменников…

— Ты не животное, Кай, — повторял он. — Не давай зверю решать за тебя.

Я срывался на тренировках, в школе, на улице. Сломанные челюсти, прокушенная кожа и страх в глазах оборотней не самые приятные воспоминания моей юности. Я кусал, когда был волком и калечил, когда был человеком. Но — не убивал.

Сейчас я понимаю: это и спасло меня. Потому что в Рэдгрейве, как и в любой другой стае, с такими, как я, не церемонятся. Бешеных — убивают. Сначала, конечно, пытаются лечить. Держат под замком, учат подавлять зверя, но если оборотень сорвался и убил — его устраняют.

Постепенно я научился сдерживаться, запирать зверя за самыми крепкими дверьми, какие смог выстроить в своей голове. Я научился держать себя в узде, даже когда зверь внутри выл и рвался наружу.

Потому что я знал, стоит отпустить его на волю и я снова потеряю контроль.

И мне это вполне удавалось… до тех пор, пока мы не отследили фургон, в котором увезли жену и сына Альрика… Снег скрипел под ботинками, воздух был густой от запахов — крови, страха, рваных ошмётков тел и машинного масла.

Я осматривал следы, шёл по ним осторожно, пытаясь понять, жив ли Арсен. Его маму нам, к сожалению, спасти не удалось, Вирена была уже мертва, когда мы нагнали фургон.

Именно рядом с её телом меня резко накрыло. Помимо её запаха и запаха волчонка, я почувствовал… самку с запахом такой силы, что у меня потемнело в глазах. Я почуял не просто девушку, а волчицу. Она пахла, как пахнут самки перед течкой. Тонкий, звонкий аромат — неосознанного зова, пронзительного, цепляющего нутро. Но её крови на полу клетки в фургоне было так много, что я сомневался, выжила ли она.

Рык вырвался из груди, заставив охрану брата отшатнутся. Волк скребся, выл, крутился под рёбрами: «Ищи. Ранена.»

Я упёрся руками в кузов, чтобы не обернуться тут же, сорвавшись на бег за той, что как утверждал мой зверь, всё ещё была жива.

— Самка унесла Арсена, — наконец смог выдохнуть я. — Кто бы она ни была, она забрала нашего щенка. Я пойду по следу. Через лес.

Я кивнул в сторону узкой тропы, где были видны следы волочения человека.

— Вы держитесь на дистанции в полкилометра, левее и правее. Не лезьте вперёд. Просто гоните её к Рэдгрейву. Мы загоняем, а не нападаем.

На этих словах я осёкся, втягивая воздух, потому что волк рычал внутри как ревнивый самец, от одной мысли, что они будут так близко от «нашей» самочки:

— Ранн, сообщи моему брату… новости о его жене, где мы и куда направляемся. И… вызывай вертушку, дождись пока заберут её тело… А потом поднимайся по трассе в сторону Рэдгрейва. Если она выйдет на дорогу — бери её след, но не приближайся.

И, чуть тише, но с тяжёлым нажимом, обращаясь сразу ко всем, я придавил их силой альфы, пока один за другим сильнейшие волки стаи не