На Берлин! - Павел Смолин

плошки, в два голоса, как служба в церкви. Синицын держал «Учотъ» на коленях, Харитонов — свою тетрадку. Отделение сидело вокруг. Смотреть на это было интереснее, чем на немцев.

— Семнадцатое, — читал Синицын. — Нижняя траншея. Подносчик. Один выстрел.

— Один, — подтверждал Харитонов. — Правый.

— Там же. Расчёт пулемёта. Один выстрел.

— Один. Левый. Двоих.

— Про двоих у меня не пишется. У меня пишется по патронам.

— А у меня — пишется.

— Двадцать третье. Траншея, колено у третьего отделения. Один выстрел.

— Один. Правый.

Синицын закрыл «Учотъ».

— Итого за операцию — три выстрела.

— Три, — сказал Харитонов.

Отделение выдохнуло. Кабаков даже похлопал.

— Остаток, — сказал Синицын. — Семьдесят четыре. Два в стволах, семьдесят два при ящике и по карманам.

— Семьдесят пять, — сказал Харитонов.

Синицын поднял на него глаза.

— Сходимся, — медленно сказал он, — на трёх выстрелах. А на итоге расходимся.

— На единицу, — сказал Харитонов.

— На запас.

— На патрон.

Они посмотрели друг на друга над плошкой. Потом одновременно, будто по команде, раскрыли каждый свою тетрадь и записали каждый своё.

Глава 6

— «Сегодня, пятого августа, в двадцать четыре часа столица нашей Родины Москва будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим Орёл и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати орудий», — прочитал Митька и поднял голову от газеты.

Газета шла к нам три дня и пришла девятого, к вечеру. Салют давно отгремел. Мы сидели в траншее на меловом плацдарме, в пыли, и слушали про московские залпы, которых не слышали.

— Двенадцать залпов, — сказал Кабаков. — Из ста двадцати. Это сколько снарядов?

— Тысяча четыреста сорок, — сказал Синицын, не задумываясь. — Холостых.

— Холостых, — повторил Кабаков с сожалением. — Это ж сколько добра.

Яценко сидел у стенки траншеи и смотрел на газету так, будто в ней писали про чужих.

— За нас салютовать не станут, — сказал он. — Мы тут стоим.

Десятого мы начали сдавать плацдарм смене. Двенадцатого ушли во второй эшелон. Салютовать за это действительно было не за что.

Чумак пришёл в середине августа, из госпиталя, с маршевой ротой.

Первым делом я увидел не его, а тельняшку. Она выглядывала на груди из-под расстёгнутого ворота гимнастёрки — синие и белые полосы, выцветшие, заштопанные. Над тельняшкой было загорелое лицо с белым шрамом через бровь и короткие рыжие усы.

— Чумак, — представился он. — Морская пехота. Севастополь, сорок второй. Потом Кавказ. Потом госпиталь. А теперь, значит, вы.

Он сказал «вы» так, будто это была не рота, а временное неудобство, вроде качки.

Кабаков оглядел его с интересом.

— Моряк, значит. А в пехоту как?

— Флот отдал, — сказал Чумак. — Временно. — Он подумал и уточнил: — Под расписку.

К вечеру он уже сидел у костра и травил про Севастополь, про подлодку, на которой его вывозили раненым, про то, как на Кавказе морская бригада ходила в атаку, крича «полундра», и немцы бежали от одного слова. Отделение слушало. Митька слушал внимательнее всех.

А потом Митька полез в сидор за котелком, и из сидора выпал валенок.

Валенок был флотский, серый, сорок пятого размера. Чумак посмотрел на него, потом на Митьку, потом на небо, где стояло августовское солнце.

— Это что?

— Валенок, — сказал Митька.

— В августе?

— Он не в августе. Он в сидоре.

— Где взял?

— С бронекатера, — сказал Митька. — Волжская флотилия.

Чумак поднял валенок, повертел, заглянул внутрь.

— На бронекатерах валенок не носят, — сказал он веско, как человек, который знает, что носят на бронекатерах.

— Эти носили, — сказал Митька.

— Это тебе кто сказал?

— Сапожник.

Чумак открыл рот, закрыл и сунул валенок обратно Митьке.

— Сапожник, — сказал он с отвращением. — Сухопутный. Всё они знают.

Митька убрал валенок в сидор, завязал и посмотрел на Чумака с достоинством человека, у которого на зиму всё есть.

Через три дня вернулся Савин-второй.

Пришёл он с той же маршевой почтой, похудевший, с рукой на перевязи, которую он снял с шеи, как только увидел траншею. Первым делом, не здороваясь, он полез в нагрудный карман и вынул самокрутку. Показал мне.

— На месте, — сказал он.

Самокрутка была та же — мятая, свёрнутая, непочатая. Бумага потемнела от пота.

— Не курил?

— Сказал же — когда вернусь.

— Так ты вернулся.

Савин-второй посмотрел на самокрутку, потом на траншею, потом на меня.

— Это я до вас дошёл, — сказал он. — А вернуться — это другое.

И спрятал самокрутку обратно.

Двадцать второго мы пошли с плацдарма снова. За сутки прошли четыре километра. Немец держал каждую балку, а потом, когда балок стало меньше, чем его людей, начал держать каждый бугор.

Двадцать третьего Митька прочитал: Харьков.

Он читал ровно, своим треснутым шёпотом, и слово «Харьков» ничем в его голосе не выделилось. Но Яценко встал, когда он его прочитал. Просто встал со дна траншеи и так стоял, пока Митька не дочитал до конца.

Потом он отошёл по траншее, за колено, в соседний ход, и сел там один.

— Он оттуда, — сказал мне Грачёв тихо. — С тракторного. Два раза его отдавал.

Я пошёл к Яценко минут через десять. Он сидел, упершись затылком в стенку, и смотрел в небо.

— Третий раз не отдадут, — сказал он, не глядя на меня.

— Не отдадут.

Он повернул голову.

— Это вас в Сталинграде научили — так уверенно говорить?

— Там.

Он хмыкнул, и я ушёл.

Порох Фомичёв добыл у артиллеристов в первых числах сентября, когда немец начал отходить и мы шли за ним, почти не стреляя.

Порох был из гильзы семидесятишестимиллиметрового выстрела — трубочками, серыми, длинными, как макароны. Картечь Фомичёв накатал сам: нарубил свинец от немецкого кабеля и катал кубики между двумя сковородками, пока они не становились шариками. Гильзы — латунные, наши, стреляные: Синицын хранил их в коробе все до одной, под запись.

Капсюль у Фомичёва был свой. Он вынул из нагрудного кармана жестяную коробочку, открыл, и там в вате лежали маленькие медные чашечки.

— Двадцать штук, — сказал он. — «Жевело». С завода взял, в сорок первом. На всякий случай.

— И сколько случаев было?

— Этот первый.

Трубочки