Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

И я дам ему такую возможность.

Глеб и Шувалов переглянулись.

— Ты хочешь… — начал Глеб.

— Состязание, — Екатерина выдохнула. — Вы хотите вызвать его на состязание?

— Что-то вроде того, — я кивнул. — Пока не знаю, как именно я это устрою, но позже придумаю. Сейчас нужно его раскачать.

— Он не согласится, — Игнат покачал головой. — Зачем ему рисковать?

— Согласится. Когда разозлится достаточно. Я заберу у него столько, что он не сможет терпеть и начнет искать выход. И вот тогда…

— Тогда ты его встретишь, — закончил Глеб. — В своей деревне. На своих условиях.

— Именно.

Повисла тишина, а потом Шувалов громко, от души захохотал, запрокинув голову.

— Ну, боярин! Ну, повар! Это ж надо такое придумать — Гильдию на сковородке зажарить!

— Не на сковородке, — я улыбнулся. — На углях. Так вкуснее.

Глеб хлопнул меня по плечу.

— Нравишься ты мне, Веверин. Давно таких не встречал. Пётр, наливай — за победу!

— До победы далеко, — сказал я.

— Тем более надо выпить, чтоб ближе стала.

Выпили. Игнат потянулся за мясом, Шувалов за вином, Глеб принялся вспоминать другие сражения — как обходили, заманивали и били там, где не ждали.

Екатерина вдруг поднялась. В руке она сжимала чистую тарелку.

— Александр, — голос у неё дрогнул. — Можно… можно я возьму пару кусочков Матушке… — она опустила глаза. — Она лежит наверху. Третий день почти не ест, говорит — всё горькое, всё болит. А тут такой запах… Может, хоть кусочек попробует?

— Конечно, о чем вообще разговор? И лепешку возьмите, она мягкая, в масле. Должно зайти.

По-хорошему, надо бы подняться и глянуть Анализом, что с ней. Но кто меня пустит? Я здесь повар, а не лекарь. Если начну изображать святого исцелителя, Глеб с Шуваловым решат, что я шарлитан или шпион. Нет, не сейчас. Сейчас моё лекарство — это еда.

Она быстро наложила мясо, накрыла лепешкой и почти выбежала из беседки. Вернулась минут через десять. Лицо у неё было странное — растерянное и светлое одновременно. Пустая тарелка в руках.

— Съела? — спросил Глеб, отрываясь от вина.

— Всё съела, — тихо сказала Катя, глядя на меня во все глаза. — И бульона попросила. И… уснула. Сразу же. Впервые за неделю не стонала, просто уснула.

— Ну вот, — я улыбнулся. — Я же говорил — хорошая еда творит чудеса.

Шувалов хмыкнул:

— Волшебник ты, Веверин.

Я отсалютовал ему кубком и подумал, что теперь на одного пациента у меня станет больше.

Вечер катился дальше. Мясо, вино, разговоры.

Свечи догорели, бутылки опустели, разговоры сами собой сошли на нет. За окнами беседки висела темнота, снег поблёскивал в свете луны.

Я поднялся из-за стола.

— Всё, господа. Пора мне.

— Уже? — Глеб Дмитриевич посмотрел на меня мутным взглядом. — Посидел бы ещё.

— Дела. Завтра рано вставать.

— Дела у него, — Шувалов хмыкнул. — Молодой ещё, вот и носится. Мы в его годы тоже не спали.

— Вы в его годы по бабам бегали, — Глеб толкнул его локтем.

— Ну и по бабам тоже. Одно другому не мешает.

Я пожал руку Глебу, потом Шувалову.

— Спасибо за вечер и за разговор.

— Тебе спасибо, — Глеб хлопнул меня по плечу. — За мясо и истории. Заходи ещё, боярин. Без повода, просто так. Такие вечера нынче редкость.

— Зайду.

— И насчёт Гильдии, — Шувалов посмотрел серьёзно. — Понадобится что — обращайся. Люди, совет, связи какие. Поможем.

— Запомню. Спасибо, Пётр Андреевич.

Игнат Спиридоныч поднялся, протянул руку.

— Боярин. Про рецепт… тирамису. Правда можно зайти?

— Правда. Жду в трактире.

Екатерина стояла у стола, крутила в пальцах пустой бокал. Платье в пятнах, волосы растрепались, от причёски ничего не осталось.

— Екатерина Андреевна, — я коротко поклонился. — Благодарю за гостеприимство.

Она подняла на меня глаза. Хотела что-то сказать, но не сказала. Только кивнула и посмотрела каким-то странным взглядом.

— Доброй ночи, Александр.

— Доброй ночи.

Я вышел из беседки в морозную ночь. Снег скрипел под ногами, дыхание клубилось паром. Хороший вышел вечер. Глеб и Шувалов теперь не просто знакомые — союзники. Это дорогого стоит. А Екатерина…

А что Екатерина? Не моя забота.

Дошёл до ворот, толкнул калитку.

Топот копыт ударил по ушам раньше, чем я успел выйти на улицу.

Двое всадников в форме городской стражи неслись ко мне во весь опор. Увидели меня — осадили коней так резко, что те заплясали на месте.

— Боярин Веверин?

— Я.

— Слава богу! — стражник спрыгнул с седла. — Господин Ломов послал. Велел найти и доставить срочно.

— Что случилось?

— Убийца ваша, которая в камере. Девка, что на вас напала. Отравили её. Лекари бьются, говорят — не жилец. Ломов сказал — может, вы сумеете чего. Вы же умеете всякое…

Кто-то очень не хочет, чтобы Марго заговорила.

— Коня.

— Что?

— Коня давай. Быстро.

Стражник не спорил — подвёл лошадь, помог забраться в седло. Я развернул коня и ударил пятками.

Подковы загрохотали по мостовой. Ветер бил в лицо, выбивая из головы остатки хмеля.

Глава 8

Конь летел по ночным улицам, и копыта грохотали по мостовой.

Я пригнулся к шее лошади, вцепившись в поводья. Ветер бил в лицо, выжимая слёзы из глаз, холод пробирал до костей. Плечо, которое почти зажило, снова заныло от тряски — каждый толчок отдавался болью от ключицы до локтя.

Плевать. Не до того.

Марго была единственной ниточкой к Белозерову и кто-то решил эту ниточку оборвать.

Стражники скакали следом, не отставая. Улицы были пусты — ночь, мороз, только редкие огоньки в окнах.

Кто? Кто мог отравить её в камере? К узникам пускают только стражу. Значит, кто-то из своих, кого Ломов считал надёжным.

Тёмная громада управы с редкими огнями в окнах показалась из-за поворота. У ворот суета, факелы, люди бегают туда-сюда. Я осадил коня так резко, что тот взвился на дыбы, и спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока он успокоится.

Ломов стоял у коновязи. Увидел меня — шагнул навстречу.

Я никогда не видел его таким. Лицо серое, желваки ходят под кожей, глаза как у человека, которому только что плюнули в душу.

— Боярин, — голос у него был хриплый.