На Берлин! - Павел Смолин

сверху Грачёв. — Сдаются. Один ранен.

— Кабаков! Отставить! Недоля, принимай!

Я переломил обрез, выбросил гильзу и вложил патрон из кармана.

Ракета догорела. Харитонов тут же пустил вторую.

Немцев было девять. Трое на прямой. Трое в горле, у моего выступа. Одного убило гранатой выше горла. Двое сидели на дне, прижавшись спинами к глине, с поднятыми руками. У одного была разбита кисть.

Длинное, которое нёс третий, оказалось двумя толовыми зарядами, связанными вместе, с запалами и катушкой провода.

Грачёв сел на корточки перед пленным, тем, что без раны. Спрашивал он недолго.

— Шли к переправе, — сказал он, выпрямляясь. — К причалу. Там, где трос для парома. Заряд под берег, под причал. Сказали: утром на том берегу сядут без парома на двое суток.

Бартош стоял у меня за спиной. Он пришёл с реки на выстрел.

— Трос, — сказал он. — Трос я сам натягивал.

Больше он ничего не сказал. Постоял над толом, посмотрел на него, как на бревно с гнилой сердцевиной, и ушёл обратно к реке.

Синицын оприходовал заряды, провод, запалы, четыре автомата и одну губную гармошку. Гармошку он повертел, продул и записал отдельно.

— Музыкальный инструмент, — сказал он. — Немецкий. Одна штука. В исправном состоянии.

— Кабакову отдай, — сказал Недоля. — Он всё равно через раз слышит.

— Отставить, — сказал Кабаков из своей ниши. — Я через раз, но на правое ухо. А она на левую сторону играет.

Шестого ноября, вечером, Митька читал газету у входа в нашу нору в стенке балки. Нора была выкопана Ерёминым по всем правилам: коленом, с нишей для коптилки и с подбоем от осыпей. Митька сидел на пороге, газету держал на коленях и водил по строчкам пальцем. Света от коптилки было мало.

— «…Войска Первого Украинского фронта… стремительным ударом… освободили от немецко-фашистских захватчиков столицу Советской Украины — город Киев».

Он дочитал до конца, до списка генералов и дивизий, до «Вечная слава героям». Сложил газету.

— Киев, — сказал он. — У нас в книжке картинка была. Лавра. Вся золотая.

— Вот и мы доедем, — сказал Кабаков. — На экскурсию. Бог даст, с баней.

Седьмого с утра немец положил по плацдарму сорок мин — от балки до балки, по нашим норам и по переправе. Митька считал разрывы вслух. «Сорок один» он озвучил по инерции и замялся, потому что сорок первая мина не прилетела. К обеду стало тихо.

К обеду вернулся и Мамедов.

Мамедов переправился на тот берег ещё ночью, на пароме Бартоша, — за хлебом. Вернулся он с хлебом, с мешком картошки и с гусем. Гусь был живой, серый, злой и сидел в мешке, из которого торчали только голова и шея.

— Праздник, — объяснил Мамедов. — Двадцать шесть лет революции.

Где он взял гуся, Мамедов не рассказывал. Синицын по лицу Мамедова понял, что спрашивать не надо, и в «Учотъ» записал: «Гусь — 1. Поступил от населения. Основание — праздник».

Гусь сам решил, что основание недостаточное. На середине балки он вывернулся из мешка и побежал вниз, к реке, хлопая крыльями и крича на всю балку. Мамедов побежал за ним. За Мамедовым побежал Митька. Немцы наверху, судя по тишине, тоже смотрели.

Бартош поймал гуся у самой воды — одной рукой, за шею, как ловят на Ангаре выскочившее из запани бревно. Молча отдал его Мамедову и вернулся к плоту.

Кабаков тем временем занимался баней.

Бочку он выпросил у артиллеристов — дубовую, из-под солонины, на сорок вёдер. Врыл её в стенку балки под наклоном, чтобы вход смотрел вниз, к реке, а дно — вверх, в глину. Рядом выкопал ямку под очаг и калил в ней камни с реки. Камни он таскал в бочку на лопате, а воду лил на них из кружки с синим ободком.

— Баня положена в городе, — сказал Недоля. — Ты ж сам говорил. А тут не город. Тут глина.

— Плацдарм — это что? — спросил Кабаков.

— Земля.

— Земля, которую взяли. Взяли — значит, наша. А на нашей земле что будет?

— Ну… город, может. Потом.

— Вот, — сказал Кабаков. — Город в зачаточном виде. Баня положена в зачаточном виде. Лезь.

Недоля полез. В бочку помещался один человек, согнувшись. Изнутри повалил пар, и Недоля заорал так, что немцы наверху опять прислушались.

К вечеру через бочку прошёл весь взвод. Последним залез Яценко. Вылез он красный, мокрый, постоял на ветру в одном белье и сказал:

— Ладно. Город.

Гуся Мамедов сварил с картошкой. Досталось всем, по кусочку. Митька ел, закрыв глаза и смакуя.

— Жирный, — сказал он.

Пополнение пришло в середине ноября, с ночным паромом.

Двенадцать человек на роту. Нам достались трое. Все трое — в своём: в пиджаках, в ватниках, в свитках, с котомками за плечами. Винтовки у них были новые, ещё в заводской смазке. Больше им не выдали ничего. Полевой военкомат шёл прямо за армией: освободили село — через неделю у села уже есть свои солдаты.

Двое были местные, из-под Днепропетровска, мужики лет по сорока, молчаливые и крестьянистые. Третий был молодой.

Худой, невысокий, в чёрном пиджаке с чужого плеча. Лицо было серое — не от грязи, а изнутри. Угольная пыль, въевшаяся в кожу так, что её уже не отмоешь. Под глазами, на веках, чернела тонкая кайма, будто подведённая карандашом.

— Остапчук, — сказал он. — Из Горловки. Шахтёр.

— Сколько лет?

— Восемнадцать.

— Как сюда попал? От Горловки до Днепра далеко.

— Немцы угнали. В сентябре. Окопы им рыть, на Днепре. — Он показал на тот берег, на немецкие позиции по бровке. — Я от них ушёл. С лопатой.

Лопата у него и правда была — короткая, шахтёрская, с отполированным черенком. Он держал её так, как Бартош держит багор.

К вечеру их окрестили. Окрестил кто-то из третьего отделения, негромко, но так, чтобы слышали:

— Пиджаки пришли. Чёрная пехота. Под немцем два года сидели, а теперь, значит, воевать.

Остапчук сделал вид, что не слышит. Двое местных не сделали вида: они просто смотрели в землю.

— Под немцем они сидели, потому что мы с тобой отступали, — сказал я. — Больше этого не повторять.

Больше не повторяли.

Отделению Недоли дали новый участок на бровке, над балкой, и там надо было за ночь вырыть ячейки. Земля к середине