На Берлин! - Павел Смолин

Письмо от Эльзы шло две недели. Писала она аккуратно, крупно, как пишут люди, которые помнят, что письмо прочтёт цензор. Лотта пошла. Маленький Пауль, которого Штрелов видел только на карточке, держит голову и кричит по ночам — «весь в тебя». Гюнтер перешёл из юнгфолька в гитлерюгенд, ходит в форме, очень гордый и говорит, что хочет на фронт, пока война не кончилась.

Пока не кончилась. Штрелов перечитал это место дважды.

Дальше Эльза писала, что в почтовые ящики бросили листки: доктор Геббельс призывает женщин с детьми выехать из Берлина. Вывозят по деревням, в Восточную Пруссию, в Вартегау. Соседка с третьего этажа уже уехала. Эльза не поедет: куда она с двумя малыми к чужим людям, да и квартиру займут. «Не волнуйся, подвал у нас хороший».

Рядом на ящике сидел ефрейтор Ниманн из Гамбурга. Ниманну третью неделю не было писем. Про Гамбург в сводке стояло два слова: «террористический налёт». Говорили, что за одну ночь выгорел целый район, Хаммербрук. Говорили, что горел асфальт. Ниманн был из Хаммербрука.

Он посмотрел на письмо в руках Штрелова и отвернулся.

Штрелов достал карандаш и написал на обороте открытки, мелко, чтобы поместилось:

«Эльза. Уезжай с малыми, куда скажут. Квартира — это камни. Подвал — не защита. У нас всё хорошо. Фронт выравниваем. Курт».

Глава 8

В десять вечера на юге зажглись фары.

Сначала несколько, потом сотни — длинной неровной цепью по всему горизонту. Цепь качнулась и поползла. Над ней поднялся вой, тонкий, на одной ноте, как провод на ветру.

— Со светом едут, — сказал Митька. — Танки.

Мы стояли на дамбе над плавнями, и отсюда было видно километров на двадцать. Там, куда ползли фары, лежал город. Зарево над ним стояло третьи сутки — рыжее, неподвижное, как нарисованное. Теперь в зарево шли танки с фарами и сиренами. За ними шли три армии — это я знал не по гулу.

Нашей дивизии в этом штурме места не нашлось. Мы держали берег севернее и смотрели.

— Там город берут, — сказал Митька.

— Без нас, — сказал Кабаков. — И без бани.

Под утро со стороны зарева ударило несколько раз подряд — тяжело, с долгим эхом над водой. Дамба под ногами вздрогнула.

Грачёв снял очки, протёр их и надел снова.

— Плотина, — сказал он. — Днепрогэс. Её в учебнике печатали. На развороте.

Больше про плотину никто ничего не сказал.

Бартош стоял у края дамбы и смотрел на реку. Днепр здесь был шириной с полкилометра — серый, гладкий, с островами в тальнике. Другой берег поднимался из воды жёлтой глиняной стеной.

— Большая, — сказал Бартош. — Ангара злее. Эта ширше.

* * *

Лодки, понтоны и паромы ушли выше по реке, к дивизиям первого эшелона. Нам достался только приказ: в ночь на двадцать четвёртое переправиться на подручных средствах южнее Днепропетровска и зацепиться за правый берег.

Подручные средства выглядели так — вдоль всего берега, по плавням, пехота набивала плащ-палатки соломой, увязывала их в тюки и садилась на тюки верхом, пробуя, держат ли. Кто-то тащил к воде ворота. Кто-то — корыто. Двое из соседней роты катили по песку пустую бочку из-под солярки и спорили, кто на ней поплывёт.

Бартош прошёл вдоль всего этого, как проходят по чужому огороду, и ни разу не остановился.

— Солома через полчаса — камень, — сказал он. — А через Днепр час.

— А на чём? — спросил Недоля.

Бартош показал подбородком на край села. Там над плетнями стояла клуня — длинный сарай под соломенной крышей, из сосновых брёвен, серых от времени.

Разбирали её вчетвером: Бартош, Круглов, Фомичёв и Ерёмин. Ерёмин снимал брёвна так, как снимал бы печную кладку, сверху вниз, по одному, не ломая. Круглов принимал их и относил к воде на плече, как на пристани. Бартош каждое бревно осматривал и простукивал обухом. Два отложил.

— Сырые, — сказал он. — Потонут.

Кабаков смотрел, как клуня исчезает бревно за бревном.

— Сарай чужой, — сказал он, — а переправа наша.

Синицын раскрыл «Учотъ» и записал: «Клуня — 1. Разобрана на плавсредства. Основание — Днепр».

Проволоки Бартош не взял. Верёвки — только на гребь. Брёвна он вязал вицами. Нарезал в тальнике длинных гибких прутьев, прогрел их над костром и скрутил, как скручивают бельё, — прут становился мягким и крепким, как канат. Такими вицами на Ангаре вяжут плоты, которые идут через пороги.

Чумак смотрел на это с видом человека, который знает про воду всё.

— На флоте такое не держит, — заявил он.

— Флот-то во все концы плавает, — ответил Бартош. — Тут река. Она в одну сторону течёт.

Чумак подумал и возражать не стал.

К вечеру у воды лежали два плота, по двенадцать брёвен в каждом, в два наката, вицами крест-накрест. На корме у каждого — гребь, длинное рулевое весло на рогатке. Второй плот Бартош отдал Чумаку.

— Мне в корму держи, — сказал он. — Куда я — туда ты. Больше ничего не надо.

— Есть, — сказал Чумак.

Было видно, что ему нравится.

Жумабаев стоял над плотами и молчал дольше обычного. Потом подошёл ко мне.

— Товарищ младший лейтенант, я плавать не умею.

Сказал он это спокойно, как о погоде. В степи плавать негде.

Чумак, не говоря ни слова, отрезал кусок верёвки, обвязал Жумабаева вокруг пояса и привязал другой конец к бревну на плоту — к среднему, на мёртвый узел.

— Ниче, бревно плавать умеет, — сказал он. — Вот и ты при нём.

Жумабаев подёргал верёвку и кивнул.

Фомичёв подошёл ко мне последним.

— Разрешите ружьё.

Я отдал. Он развернул на песке свою плащ-палатку, положил обрез в середину и стал заворачивать — сначала стволы, потом замок, потом ложу с узлом Бартоша. Подвернул края, обмотал бечёвкой в три оборота. Обрез в плащ-палатке был похож на младенца, которого несут крестить.

— На том берегу отдам, — сказал Фомичёв. — Сухой.

Я не спорил. Договор с ружьём был мой, но в воде за него отвечал Фомичёв.

* * *

Карасёв развернул карту на днище перевёрнутой лодки, единственной на весь берег, дырявой.

— Рота идёт двумя рейсами. Первым — ваш взвод и второй, Обухов. Высадка — вот. — Он ткнул карандашом в правый берег, прямо напротив. — Устье балки. Там