Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста - Омар Кабебас

зацепившись вещмешком. Правда, спустя немного времени я ощутил ноющую боль. Но теперь она была не повсюду, как раньше, а в основном в пояснице. Ну, по линии ремня, который в двух местах сдавливал меня. Эта кость, где ноги, как она называется? Ага, тазовая. Так вот, чем дальше мы шли, тем больше ремень впивался здесь вот, внизу, сползая нее ниже и ниже и напрочь стирая все. Это выматывает так, что и вещмешок становится тяжелее. Чуть спустя адские боли, при ходьбе отзывающиеся во всем теле, появляются вновь, и ноги мои начинают уставать, а мускулы, вот эти, на задней стороне ноги, так те просто болят. В конце концов, мы дошли до Тельо (Рене Техада). Он был там один-одинешенек. Я тогда еще не знал, что Тельо и есть Рене Техада, и догадался об этом, лишь когда он рассказал мне, как убили его брата. Это известная история, как и кто убил Давида Техаду Перальта. Его сбросили в вулкан Сантьяго. Ну, значит, встретились мы с Тельо. Хотя Тельо отличался от Вальдивии, но в чем‐то они были схожи. Лицами, что ли. Да, выражением лица. Тельо был худощавым крепышом. Он был чуть выше меня. Вообще‐то скорее с меня ростом. У него были короткие, вьющиеся, как у арабчонка, волосы. Черты лица были тонкими. Отличные зубы и маленькие глазки. Он резко жестикулировал. Здесь он очень окрестьянился. Особенно много перенял у крестьян в манере говорить. Так что, будучи горожанином, говорил он с тобой все равно что сельский житель. Кто знает почему, но мы с Тельо сразу же начали сближаться. Вместе с ним мы провели около трех дней, поскольку надо было дождаться других товарищей, оставшихся у Сильвестре. Направлялся же я к Родриго (Карлосу Агуэро), в главный партизанский лагерь, находившийся и пятнадцати днях пути от стоянки Тельо, у которого все мы должны были собраться, перед тем как идти на соединение с основными силами. Не помню, то ли в первую ночь, то ли на вторую, но Тельо предложил повесить наши гамаки рядом. Стало ясно, что он меня узнал. То есть что я студент, что зовут меня Омар Кабесас, что я был студенческим лидером и что у меня есть определенный политический опыт. Подчас с крестьянами невозможно говорить обо всем, о чем ты хотел бы. С ними нужно говорить на их языке, в рамках их понятий. И вот когда я оказался у Тельо, то он как бы раскрылся передо мной, поскольку теперь‐то он мог полностью выговориться. Посыпалось множество разных воспоминаний, мыслей и мечтаний, хранимых ранее в себе. Он говорил о своих сомнениях и устремлениях. Расспрашивал, что происходит внизу. Интересовался всей информацией, которой не имел.

В общем, стал выдавать на-гора все то, что у него накопилось и с чем он не мог пойти к крестьянам, поскольку считал, что в лучшем случае они его не поймут. Ведь мы, городские, слишком закомплексованы, слишком тяготеем к надуманным абстракциям. Мы чересчур запутанно сложны с этими нашими чувствами, привязанностями, толкованиями жизни… Вот Тельо и начал рассказывать мне о своей семье, о своей вере в партизанскую борьбу. И хотя он был уже закален горами, местной пищей и дождями, но я чувствовал, что его донимало одиночество. Позднее он рассказал мне, что его бросила женщина, которую он сильно любил… и говоря об этом, он очень нервничал. Жесты Тельо были резкими. Мужественный и сильный, внешне он казался даже черствым, твердокаменным каким‐то. Но под внешней сухостью скрывалась чуткая, нежная и глубоко человечная душа. Тельо, охваченный разочарованием, был способен разрыдаться. Так, Рене Вивас рассказал мне, что как‐то во время перехода от стоянки Тельо к лагерю Родриго мы – новички – довели его до этого. Ведь он просто не понимал, как это мы не могли держаться на должном уровне. Он‐то хотел, чтобы мы, пришедшие сражаться во имя свободы, во имя победы, во имя того, чтобы как можно скорее настал конец страданиям народа, были много лучше, чем это оказывалось на самом деле. Тельо рассчитывал, что прибудут люди, целиком и полностью подготовленные. Эдакие легкие на ногу и готовые к любым тяготам партизаны. А тут вдруг во время одного из переходов кто‐то из наших сказал: «Больше мы не можем терпеть и здесь вот прямо и сядем». Тогда‐то Тельо и зарыдал от разочарования, о чем мне и рассказал Рене Вивас. Да, Тельо мог зарыдать от разочарования, хотя у него и было военное образование. Ведь он раньше служил лейтенантом Национальной гвардии.

X

Тельо оказал на меня очень большое влияние. Скажем так, он был одним из тех, кто больше всего повлиял на меня во время пребывания в горах. Ни Модесто, ни Родриго не оказали такого воздействия, как он, а также Давид Бланко.

Итак, немного спустя, до стоянки Тельо добрались товарищи, задержавшиеся у Сильвестре. Мы, нагрузившись и даже перегрузившись пинолем и другими продуктами, двинулись в путь. К тому же мы выкопали хранившееся у Тельо оружие, чтобы унести его в горы. Впрочем, оружие это предназначалось для нас же. В общем, каждому выпало нести съестные припасы и по две единицы стрелкового оружия, что затрудняло переход. Нас было 10–12 человек. (Точно не помню, забылось уже многое.) Путь мы держали дальше, в глубь гор, и идти предстояло дней 15. Да, вспоминаю, что до партизанского лагеря мы добрались за 15 дней. Мы шли по горам и ущельям… Это был наш первый большой переход. Ведь до того нам случалось идти ночь, ну две ночи подряд или сутки… Теперь же мы, не встречая человеческого жилья, если не считать одного местечка перед Синикой, чье название, если я хорошо запомнил, было Эль-Наранхо, шли целых 15 дней. Это стало нашим крещением, поскольку предыдущие переходы еще не были в полном смысле партизанским крещением. То была лишь небольшая прелюдия. В этот же переход у кое-кого стали появляться иные чувства. После двух дней ходьбы ты ощущаешь, что конец – тело тебя не слушается, и его сотрясает дрожь. А эти бесконечные спуски и подъемы, спуски и подъемы… И ты не различаешь иных звуков, кроме шума дождя, или тех, что издают лесная живность и падающие деревья. Цвета ты тоже не различаешь. А вокруг – те же, что и всегда, товарищи. Тебя подводит то, что рядом все те же лица и что дорога все та же… Дьявольщина! Так что же, размышлял я, когда надо будет сражаться, мы должны будем спускаться аж в самый низ, чтобы напасть