Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста - Омар Кабебас

мачизма или внутренняя необходимость подавать пример. Впрочем, полагаю, что более всего здесь проявилось глубокое чувство стыда, которое овладевало всеми нами и подстегивало меня, когда выматываясь на маршрутах, приходишь к выводу, что ты (поскольку физически слаб, и до гор выпивал да курил, а не занимался физзарядкой, а здесь взялся за сугубо мужской, лишь крестьянину по силам, труд) стал всем обузой. Я сознавал свою непригодность. И это после того, как я уже привык ходить во главе студенческих маршей и пешком добирался до Манагуа. Эдакий, понимаешь ли, герой в глазах девушек, а тут вдруг стал жалким ничтожеством. Хотя в глубинах души своей ты понимал, что должен превозмочь все. Лишь в иные моменты, когда на ногах начали появляться первые волдыри, а потом и раны, я, опускаясь на самое дно бессилия, считал, что ничего не выйдет. А тут еще эти синяки. Что ни шаг – то синяк. Во время перехода наступает такая минута, когда тело и одежда – словом, все, что ты несешь на себе, начинает жить как бы в одном ритме. Сердце бьется в том же ритме, что и патроны – те, что в заднем кармане брюк, и те, что привешены в платке сбоку к ремню, трут тебе ягодицу. Также в унисон пистолет шлепает по определенному месту. В общем, начинаешь понимать, что синяк от пистолета и синяк на ноге, как и стертые ягодицы и волдыри на ногах причиняют боль пульсирующую в унисон с биением сердца. Ты идешь – и всем телом, всем организмом ощущаешь (и на коже, и под кожей) болевые толчки. Измочаленный и усталый, ты так напряженно стараешься не поскользнуться, что буквально впиваешься глазами в то место, куда собираешься поставить ногу. То есть зрение, слух и биение сердца, ноющие синяки, боль в ноге, поставленной на землю, и боль от неудобно прилаженного пистолета и царапающих патронов – все это сливается воедино, в один приступ боли от каждого движения идущего человека. Тогда‐то, в перерыве между приступами боли, распадающимися на все эти небольшие болезненные толчки, о которых я рассказываю, вновь и вновь вспоминаешь образы тех, кого покинул, и представляешь себе, какова же она, эта тайна, в которую ты проникаешь. Ты чувствуешь, что и это дается лишь преодолением еще одного приступа боли. Боли в сердце, боли в легких (дыхание выравнивается по приступам боли). Хотя внешне все это выглядит, словно человек просто идет. Меня ужасало, что вдруг кто‐нибудь разглядит мое внутреннее состояние, и потому лез из себя, чтобы поэлегантнее сносить эти приступы боли. Сносить их как воин и партизан. Сносить по-рыцарски, мужественно и с доблестью. Таким образом, на это испытание я отвечал подчеркнутым самоутверждением своего мужского «я», опираясь при этом на привычку подавать пример, хотя здесь меня никто и не видел. Плюс к этому мне очень хотелось скорее встретиться с настоящими партизанами. Это служило мне поддержкой. Все здесь заключало в себе тайну, все было внове. Я внимательно наблюдал за крестьянами, за тем, как они все делают, чтобы потом так же делать самому. Вот кто‐то сказал: «Давайте готовить пищу». А как и где? Ведь я думал, что следует разбить лагерь, а уж потом заботиться о пище. И где достать то, из чего ее готовить? И в чем? Где, к примеру, кастрюли? Или печь, ну ладно, хоть какой-никакой очажок. Какое наконец блюдо мы будем готовить?.. А надо заметить, что когда мы были в пути на марше, то до нас долетали какие‐то рыкающие звуки. И мы подумали, что это ягуары. Я даже быстренько подсчитал, что их было не меньше трех и что их можно прикончить из пистолета пятью патронами. Ружье это, забитое грязью, – к черту! – думал я, а вот из револьвера я бы их – пам, пам – и точно шлепну. Уж крестьянин‐то должен знать, что делать, когда сталкиваешься даже с пятью ягуарами. Но крестьянин-проводник сказал, дескать, ничего подобного. Это вовсе не ягуары, а обезьяны. Да, да, обезьяны, эти чертовы обезьяны-конго. Противные и смердящие, и мясо у них жесткое. К тому же оно страшно воняет! Но с голодухи кажется вкуснейшим. О, этот суп из обезьяны! Не суп, а супище. Его варят четыре часа. В общем, наш крестьянин сказал: «Подстрелим-ка обезьянку. Дайте мне ружье. Эухенио, вы, Эухенио, пошли со мной». О, как прекрасно было идти не по грязи и ничего не нести. Оставил я и забитое грязью ружье. Выложил из заднего кармана патроны. Правда, и руки, и ноги мои были абсолютно разбиты и делать дополнительные переходы я, что называется, не жаждал. Но дабы не показать свою усталость и также желая посмотреть, как все это делается, я все же пошел. Тогда‐то я и увидел обезьян, их стаю, целую тучку обезьян, скакавших по кронам высоких-превысоких, метров в сто, сто с лишком, деревьев. Они сидели на ветках, перепрыгивали с кроны на крону. Да они просто бегали по веткам деревьев. А ведь обезьяна похожа на человека. Так‐то. А теперь я расскажу об одном очень тяжелом воспоминании, связанном с обезьяной. Итак, ружье нацелено, и – паф, как я и говорил, невдалеке упала одна обезьяна. Знаешь, эдакий крупный экземпляр до полуметра, а то и до метра длиной. До этого я никогда не ел обезьян. Но брезгливым я тоже никогда не был, а в партизаны уходил и вовсе готовый есть все, что угодно. Но голода в тот момент я не испытывал. Мы вообще есть не хотели; первоначально в горах нам почему‐то было больно глотать. К тому же я обнаружил, что обезьяны так же разглядывают людей, как и люди их. Так вот, крестьянин выстрелил в обезьяну, она ойкнула и упала. А ее сородичи запрыгали, ломая под собой ветви; ведь весят обезьяны до 35 килограммов, а иногда и более. А надо сказать, что впервые в жизни я увидел обезьяну вблизи в детстве, когда бывал у бабушки. Это была маленькая обезьянка, приближаться к которой тогда я боялся. Теперь же я разглядывал обезьяну вплотную и обнаружил, что у нее старушечье личико. Черт побери, именно старушечье. И при этом тельце ребенка. Ну, мы донесли ее до нашей стоянки. А теперь‐то что с ней делать и как избавиться от шерсти? Где и как это сделать? И какая приправа здесь подойдет! Но понемногу всему научишься. Приволокли мы обезьянку на пяти сложенных вместе листьях платанильи, напоминающей чагуите (срезал их я). Я рассчитывал, что теперь‐то мы, натянув тенты, отоспимся. Все: и трава, и лес – было