Тот, кто нарушает - Стефани Альвес

не рассчитал.

Коул не верит. Он пристально смотрит на меня, сдвинув брови.

— Угол не рассчитал? Или все еще из-за игры паришься?

Я сжимаю челюсть.

— Я в норме, — повторяю я резче, чем хотел. — Я пережил это.

Нейтан проезжает мимо и слегка толкает меня плечом.

— Заметно, — сухо бросает он. — Поэтому ты всю неделю ведешь себя как унылый ублюдок.

Я с трудом сглатываю, чувство вины тугим узлом сворачивается в животе. Иисусе. Не могу даже смотреть на него, не чувствуя, что сейчас сорвусь. Каждый раз, когда я его вижу, до меня доходит, как сильно я облажался.

Потому что он понятия не имеет.

Понятия не имеет, что пока он той ночью пил с командой, его сестра сидела у меня на коленях, вцепившись в мое джерси, и ее тело дрожало под моими руками.

Понятия не имеет, что я целовал ее.

Понятия не имеет, что я до сих пор, блять, хочу ее.

И теперь? Теперь я бегаю от нее как от чумы, будто могу каким-то чудом стереть ту ночь и притвориться, что ничего не было.

Я отмахиваюсь от этих мыслей и прибавляю скорости, ноги горят, пока я несусь по льду, пытаясь убежать от собственного мозга. Сосредоточься. Отключись.

Но это невозможно.

Потому что я чувствую это. Ясно как божий день.

Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять: она здесь. Стоит у края катка с планшетом в руках.

Я не могу смотреть. Не буду. Хотя каждый инстинкт орет мне повернуть голову, признать ее присутствие.

Вместо этого я фокусируюсь на шайбе. На парнях. На чем угодно, кроме нее.

Неважно. Ее голос все равно прорезает шум катка, резкий и четкий.

— Ты медлишь при переходах. — Холодный. Профессиональный. Будто, между нами, ничего не было. — Это ломает комбинации. Ты также отступаешь на вбрасываниях вместо того, чтобы атаковать.

Челюсть дергается, я сжимаю клюшку так, что костяшки белеют.

Голос тренера вырывает меня из собственных мыслей:

— Райан, плечо все еще болит?

Я не вздрагиваю. Не моргаю. Не даю ему ни зацепки. Я так чертовски устал от этого разговора.

— Нет.

Взгляд тренера, словно силовой прием.

— Не лги мне.

Я шумно выдыхаю через нос, все тело напряжено от досады.

— Я в порядке.

Наступает тишина, а затем снова звучит голос Изабеллы.

— Ты компенсируешь, — говорит она.

Я чувствую ее взгляд на себе, хотя отказываюсь смотреть в ответ.

— Ты осторожничаешь в контактных упражнениях, — произносит она спокойно, но в голосе слышится что-то еще. Тревога? — Потому что тебе больно.

Пальцы сжимаются на клюшке.

Ненавижу то, что она заметила. Что видит меня насквозь. Что знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда я лгу.

— Я разберусь с этим, — бормочу я хрипло, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы.

— Тебе не обязательно справляться самому, — говорит она тише.

И я, как идиот, смотрю на нее.

Одна доля секунды. Этого достаточно.

Шум катка стихает. Боль в плече? Исчезла. Шторм в голове? Утих. Только она. Только мы.

И я вижу это в ее глазах.

Ей не все равно.

И я, блять, ненавижу это.

Потому что если я позволю себе поддаться — если задумаюсь о ней дольше чем на секунду — я сломаюсь. Я извинюсь. Я вывалю все, что пытаюсь заглушить в себе с той самой ночи.

Что я не переставал думать о ней.

Что я все еще чувствую ее. Все еще слышу те тихие, прерывистые звуки, которые она издавала, когда я...

Блять.

И хуже всего? Я снова ее поцелую.

Я отвожу взгляд, жар покалывает затылок, и заставляю себя закрыться.

— Спасибо за замечания, — бурчу я; слова выходят сухими и казенными.

Я не жду ответа, разворачиваюсь, врезаясь коньками в лед, и валю оттуда ко всем чертям, пока не забыл все причины, по которым мне нельзя ее хотеть, и не совершил ту же ошибку дважды.

17

Райан

Я стараюсь избегать улицы братств, учитывая, что они ненавидят хоккеистов и думают, что заправляют университетом.

Но парни — точнее, Остин — вытащили меня из постели и швырнули мне в лицо футболку, велев поднимать задницу и перестать киснуть в кровати, как чертов отшельник.

Сейчас я бы не отказался поменяться местами с Коулом. После той драки в прошлом месяце ему вообще запретили появляться на вечеринках братств. Он, небось, сидит дома, в тепле и уюте, без этой оглушительной музыки и девчонок, каждые две минуты сующих тебе в лицо выпивку. Везучий ублюдок.

Как только мы заходим, на нас налетает стайка девчонок; их глаза блестят так, будто мы — какие-то редкие экспонаты на выставке. Они оценивают нас, рассматривают команду.

— Привет, — Логан приветствует блондинку в толпе, бросая ей кокетливую ухмылку, на которую она тут же отвечает.

Когда я впервые встретил его, я думал, что у него будут проблемы с девушками. Он новичок, младше всех нас, и я полагал, что он будет сидеть на скамейке запасных, пока остальные развлекаются. Но нет. Этот парень получает больше внимания, чем кто-либо другой, за исключением, может быть, Коула. Кто вообще знает, чем занят этот парень? Он ходячая загадка.

Логан выдает свою фирменную ухмылку и закидывает руку ей на плечо.

— Я Логан. Одинок. Горяч. Стабильные двадцать сантиметров.

Я закатываю глаза, стараясь не рассмеяться.

Нейтан фыркает и качает качает головой.

— Серьезно? И это сработало с теми двумя девчонками, которые ушли с тобой наверх?

Логан только подмигивает ему.

— Не притворяйся, что тебе не интересно, — дразнит он, поворачиваясь к блондинке. — Так как тебя зовут?

— Даниэлла, — говорит она, практически тая в его руках.

Логан смеется, притягивая ее ближе.

— Нравится то, что видишь?

Она мурлычет что-то в ответ, встает на цыпочки и наклоняется, будто собираясь прошептать ему на ушко что-то нежное. Но вместо этого я слышу отчетливое:

— Мне бы понравилось еще больше, если бы нам не мешала одежда.

Я хмыкаю, качаю головой и делаю глоток из своего стакана. Если бы какая-нибудь девчонка сказала такое мне, я бы, наверное, просто расхохотался. Я не любитель дешевых подкатов. Мне нравятся девушки, которые дразнят меня, которые говорят о чем-то, кроме гребаного хоккея. Мне нравятся...

— Иззи!

Я резко поворачиваю голову влево, так быстро, что, клянусь, слышу хруст в шее.

Шум вечеринки — смех, пульсация музыки, звон стаканов — растворяется в небытии. Все это больше не имеет значения. Не тогда, когда входит она.

В животе все сжимается в ту же секунду, как я ее замечаю. Черт возьми,