Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

меня тридцать четыре. Должны успеть.

Ярослав работал быстро — разорвал рукав на Иване, обнажив глубокие рваные раны, и принялся заматывать их тряпьём. Дружинник сидел на снегу, закрыв глаза, и дышал тяжело, прерывисто.

— Готово, — Ярослав затянул последний узел. — Дойдёшь?

Иван открыл глаза. В них была усталость, боль и злое упрямство.

— Дойду. Не впервой.

Степан рывком поставил его на ноги. Иван покачнулся, но устоял.

— Ходу, — повторил я. — Тихон, веди.

Мы двинулись снова. Медленнее, чем раньше — Иван не мог бежать, только быстро идти. Но мы шли, и это было главное.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 31:52… 31:51… 31:50…

Лес кончился внезапно. Мы вывалились на открытое пространство — поле, занесённое снегом, широкое и ровное. И там, на другом его краю, светились огни.

Я увидел тёмные силуэты изб, дым из труб, и отдельно, чуть в стороне, на холме — церковь. А рядом с ней, жёлтым пятном в ночи — окно просвирни.

— Вижу! — выдохнул Ярослав. — Добрались!

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 28:33… 28:32… 28:31…

Двадцать восемь минут. И меньше версты до цели.

— Я бегом! — я рванул вперёд, уже не оглядываясь на остальных. — Остальные присмотрите за парнями!

Лыжи скользили по насту, ветер бил в лицо, лёгкие разрывались от боли. Плечо давно просто горело, будто кто-то воткнул туда раскалённое железо. Но я бежал.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 25:17… 25:16… 25:15…

Изба. Ещё одна. Колодец. Чья-то собака залаяла из-за забора. Церковь на холме, всё ближе.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 22:41… 22:40… 22:39…

Просвирня. Дверь. Я врезался в неё плечом, не сбавляя хода.

Дверь распахнулась, и меня обдало волной жара, запахом спирта, плавленого жира и пота.

Панкрат стоял у печи, помешивая что-то в котле. Анисим сидел на корточках у медного куба, подкладывая щепки в огонь. Мишка лежал на лавке, такой же бледный.

Оба повернулись на звук.

— Готово? — выдохнул я, привалившись к косяку.

Панкрат оскалился в усмешке.

— А то. Спирт дрожит, жир как слеза. Ждём тебя.

КРИТИЧЕСКИЙ ОТСЧЁТ: 21:58… 21:57… 21:56…

Двадцать две минуты. Успел.

Я шагнул к столу, выдернул из-за пазухи мешок с мхом и высыпал содержимое рядом с кубом.

— Так. Слушайте внимательно. Сейчас будем спасать пацана.

* * *

Работа над циклом продолжается, Шеф еще покажет всем, где раки зимуют. А пока пишется прода, предлагаю не скучать и заглянуть в мою новинку — «Водный князь».

Если вам в «Шефе» зашел реализм и то, как герой решает проблемы своей головой и чистым нахрапом, а не ждет подачек от Системы — эта история для вас. Только здесь мы выкручиваем градус суровости на максимум.

13-й век, ледяная река и ватага речных пиратов-ушкуйников. Наш современник, матерый капитан ледокола, оказывается в теле забитого подростка. Системы и магических фаерболов у него нет. Зато есть технический склад ума, встроенный в мозг живой эхолот и железобетонная воля выжить любой ценой.

Запахи дегтя, крови и правильная мужская работа.

Ссылка на первую главу — ниже. Переходите и добавляйте в библиотеку. Встретимся на стрежне!

https://author.today/reader/551371

Глава 17

Анисима трясло мелкой, подлой дрожью, которая начиналась где-то в животе и расходилась по всему телу, заставляя зубы выбивать чечётку. Отходняк после вчерашнего был страшный — во рту словно кошки нагадили, голова гудела как колокол, а руки ходили ходуном так, что он едва мог подбрасывать щепки в огонь под кубом.

Но трясло его не только от похмелья.

В просвирне было жарко. Так жарко, что воздух дрожал над раскалённой печью, а по лицу Анисима непрерывно стекал пот, заливая глаза. Пахло кипящим первачом, плавленым жиром и чем-то тошнотворным, от чего к горлу подкатывала желчь.

Пахло смертью.

Анисим покосился на лавку у стены, где лежал пацан. Мишка — так его звали, кажется. Мелкий, худой как щепка, с провалившимися щеками и синими губами. Грудь его едва поднималась, каждый вдох сопровождался таким звуком, будто кто-то медленно рвал мокрую тряпку. Хрип. Бульканье. Свист.

И с каждой минутой — всё тише.

Панкрат стоял у печи, помешивая что-то в котле. Огромный, страшный, в заляпанной жиром рясе с засученными рукавами. Губы его беззвучно шевелились — то ли в молитве, то ли ругательствах.

— … да святится имя Твоё… — долетело до Анисима. — … сукин сын, куда полез, ирод… да приидет Царствие Твоё……если спирт выкипит, я его самого в котёл суну…

Анисим хотел бы засмеяться, но не мог. Ему было страшно.

Потому что он видел.

Там, в углу просвирни, куда не доставал свет от печи и лучины, что-то было. Темнота там сгущалась и принимала форму, которую Анисим боялся разглядеть. Могильным холодом тянуло оттуда и от холода этого стыла кровь.

Она пришла за мальчишкой.

Анисим знал это так же ясно, как знал собственное имя. Знал, потому что видел Её раньше — в пьяных кошмарах, горячечном бреду, в те страшные ночи, когда пил так, что почти умирал. Она всегда была рядом и ждала. И теперь — дождалась.

— Эй, — голос Панкрата заставил его вздрогнуть. — Анисим! Ты там уснул? Огонь следи, дрова прогорают!

Анисим судорожно сглотнул и подбросил в топку ещё щепок. Руки тряслись так, что половина упала мимо.

— Б-батюшка… — голос сорвался на хрип. — Он… пацан-то… он ведь…

— Молчи, — отрезал Панкрат. Его лицо было непроницаемым, но в глазах Анисим увидел то, чего никогда раньше не видел у этого несокрушимого человека. Там был страх. — Молчи и делай своё дело.

Анисим замолчал. Уставился на свой грязный, побитый чан. Двадцать лет он гнал в нём самогон. Травил себя и соседей. Он варил в нем смерть. И теперь этот самый куб стоял здесь, в церковной просвирне, рядом с умирающим ребёнком.

Может, это наказание. Может, Господь решил показать ему, во что он превратил свою жизнь.

Мишка на лавке захрипел громче, выгнулся, и из его рта вырвался булькающий стон. Потом затих. Грудь почти перестала подниматься.

— Батюшка! — Анисим вскочил на ноги. — Батюшка, он…

Панкрат уже был рядом. Склонился над мальчишкой, приложил ухо к груди. Замер. Выпрямился.

И начал читать отходную.

— Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечнаго преставльшагося раба Твоего…

Анисим попятился. В углу, в той самой темноте, что-то шевельнулось. Он не видел этого, но чувствовал. Она тянула к мальчишке свои невидимые руки.

— … яко Ты еси воскресение и живот…

Мальчишка лежал неподвижно.