Диагноз на двоих - Марисса Эллер

затронуть эту тему. Каждый раз, когда я смотрю на него, вся моя смелость утекает, как вода.

Как только он оказывается рядом, я встаю на цыпочки и целую его. Все происходит слишком быстро, и я уверена, что он заметил, как я поморщилась, когда опускалась на пятки. От него исходит тепло, как от обогревателя, и мне хочется закутаться в его куртку.

– Я только что собирался сказать, что такие холодные дни, как этот, полный отстой, но теперь не могу вспомнить почему, – бормочет Грант.

Я улыбаюсь так, что у меня болят щеки. Учитывая состояние моей челюсти, для этого многого и не требуется, но все же. Хотя я провела с ним много времени, я все еще не привыкла к тому, как он на меня смотрит. Никто еще не смотрел на меня так, как будто я способна согреть холодные ночи.

– Айви, – говорит мама, торопливо приближаясь к нам, – мне только что звонили от доктора Энтони.

Мама смотрит на меня, подняв брови. Это она так спрашивает разрешения говорить при Гранте. Я ценю это, но, скорее всего, я и так все ему расскажу. Я едва заметно киваю.

– Пришли твои анализы крови, и маркеры воспаления очень высокие.

– Насколько высокие? – опережает меня Грант.

– С-реактивный белок – двадцать два, а СОЭ – сорок три, – отвечает мама, вздыхая, будто слова причиняют ей физическую боль.

– Ни хрена себе, – говорит Грант. – У меня никогда таких высоких не было.

– У меня тоже, – соглашается мама. Она и бровью не ведет, услышав, как он выругался.

– Так, и что дальше? – спрашиваю я. Вот только я прекрасно знаю, что дальше. Как и все мы. Мы все знаем, что означают эти заоблачные показатели. Мой мозг просто отказывается об этом думать, потому что тогда мой любимый не-праздник будет испорчен.

Мама смотрит на меня так, как будто не хочет этого говорить.

– Преднизон[28]. Пятидневный курс с понижением дозировки.

Я издаю страдальческий стон. Целых пять дней стероидов. Никогда еще я так сильно не хотела броситься на пол и устроить детскую истерику. Дурацкие стероиды. Дурацкое воспаление.

По крайней мере, я хорошо выспалась прошлой ночью, потому что в ближайшие пять дней мне это не светит.

– Отлично. Просто прекрасно, – говорит Грант. Если бы я не была уверена, что это сарказм, я бы его придушила.

– Грант, завтра же все в силе? – спрашивает мама. Я благодарна ей за смену темы.

– Конечно. Я сказал маме, что не надо ничего приносить, но уверен, что она меня не послушает, хотя у Благодарина вряд ли есть какие-то правила, ведь вы его сами придумали.

Я мысленно морщусь. Спешу разочаровать, но у Благодарина есть правила. В детстве папа работал на все важные праздники, и мы всегда отмечали их в другие дни. Потом в один год ему поставили смены на каждый четверг ноября, поэтому мы отпраздновали День благодарения на Хеллоуин, и тогда родилась наша священная традиция.

Вместо украшений на День благодарения мы покупаем хеллоуинские по скидке, и я готовлю праздничные блюда по бабушкиным рецептам. Однажды я запекла батат с мармеладом вместо маршмеллоу. Получилось отвратительно. Кто-нибудь обязательно мне это припомнит. Всегда припоминают.

– Мы не обидимся, что бы она ни принесла. – Мама похлопывает Гранта по плечу и идет на трибуну к папе и Кэролайн. Как только она отходит на достаточное расстояние, я снова поворачиваюсь к Гранту:

– Убей меня, прошу.

Он заливисто смеется, а я краснею до кончиков ушей.

– И пропустить, как ты на стероидах готовишь ужин на День благодарения? Ни за что.

– Ужин на Благодарин, – поправляю я.

Нежно поцеловав меня в лоб, он убегает, чтобы присоединиться к игре. Я сажусь на ледяную металлическую трибуну. Она просто безжалостна. Мы кричим, срывая голоса, но я отстаю от остальных, потому что мои мысли не здесь. Зрение не фокусируется, и все на поле подернуто дымкой, даже Грант. Я упорно размышляю, пытаясь прийти к какому-то решению.

«Слаггерс» одерживают уверенную победу, а Итан сделал трипл[29] и набрал два очка – я знаю это только потому, что папа ведет статистику в блокноте и каждый раз сообщает, когда что-то записывает. Я и глазом не успеваю моргнуть, как поле пустеет и пора возвращаться домой.

Повинуясь внезапному порыву и осознавая, что это может быть плохой идеей, я подхожу к Гранту.

– Мы можем поговорить? – спрашиваю я. В какой-то момент, когда я сидела на мучительно холодной трибуне, все, что я держала в себе, начало прорываться наружу, и я больше не могу это игнорировать.

– Да, конечно.

Мы идем к его машине. Я машу родителям, и они кивают. Уверена, что у Гранта есть вопросы. Когда мы закрываем двери, моя решимость улетучивается, уступая место привычной панике.

– Так что случилось? – спрашивает Грант. Он явно нервничает. Его руки так и тянутся к волосам. Мне хочется их удержать.

Я делаю глубокий вдох. Ты сможешь, говорю я себе. Ты должна ему сказать.

– Вчера я делала пончики. Пробовала новый рецепт, и вроде получилось хорошо…

– Ты об этом хотела поговорить? – спрашивает он, прищурившись. – О пончиках?

– Нет, я просто подумала, что история о пончиках разрядит обстановку.

Он слегка улыбается, но этого достаточно, чтобы снять висящее в воздухе напряжение. Я пристегиваюсь, и он выезжает с парковки. Гравий летит во все стороны, хрустя под шинами, и я смотрю на камешки, представляя, что это астероиды.

Поездка проходит в тишине. Мы добираемся до дома первыми, и там тоже стоит зловещая тишина.

Я веду Гранта на кухню. Он садится на один из барных стульев. Я раскладываю пончики по тарелкам и включаю кофемашину. Когда из нее начинает капать кофе и комнату наполняет аромат свежесваренного напитка, я слегка успокаиваюсь. Грант все еще молчит, и я не знаю, хорошо это или плохо; не знаю, дает ли он мне личное пространство или мысленно убегает прочь.

– Я не все тебе рассказала про свой поход ко врачу.

Хорошо, уже что-то. С этого можно начать разговор.

– Ладно… – отвечает Грант неуверенно.

– Я расстроилась не только из-за смены лекарства. И даже не из-за того, что меня похвалили за то, что я пришла с мамой на ее прием.

– Серьезно? – Он слишком внимателен, слишком чутко улавливает каждое мое слово.

Я киваю. Если я перестану говорить, то больше уже не продолжу.

– Всего этого я ожидала. Чего я не ожидала, так это того, что мне скажут, что я должна думать о себе как о женщине детородного возраста, а не как о ребенке. – У меня ожесточенный тон, и я