Командор - Алла Белолипецкая

помешало бы. Три пистолета системы «ТТ» на всех — это был совсем не тот арсенал, какой стал бы для них достаточным.

Но сейчас всё, что им оставалось — это ждать возвращения Самсона и одного из присоединившихся к отряду юношей, звавшегося Сергеем Барановым.

— Надо было и мне пойти с ними вместе, — не в первый уже раз проговорил Михаил Афанасьевич, качая головой. — Что-то долго они…

Голос его, и без того низкий, теперь звучал чуть ли не зловеще. И Скрябину впервые пришло в голову: а уж не с самого ли себя списал Булгаков особенность речи своего Воланда — голос которого был так низок, что на некоторых словах давал оттяжку в хрип? Впрочем, вполне возможно, баритон Михаила Афанасьевича приобрел такую мрачность лишь из-за крайней его взвинченности. Да и все, кто находился в подвале, были сейчас на взводе — ещё бы нет! Ни сам Николай, ни Лара, ни Булгаков не могли усидеть на месте: прохаживались по подземелью. Из тех, кто прибыл сюда из Москвы 1939 года, один только лейтенант госбезопасности Кедров демонстрировал подлинную выдержку: сидел на скамье рядом с новобранцами. И уже битых два часа все они пребывали в ожидании.

Но всё же Николай ответил Булгакову, изобразив улыбку:

— Полагаю, даже ваше присутствие не сделало бы более действенной ту микстуру, которую вы составили!

Лара, похоже, собралась Николая поддержать, однако вслух произнести ничего не успела. Равно как и Миша Кедров, который, судя по его виду, тоже хотел что-то сказать. А все остальные, кому надлежало участвовать в предстоящей операции, явно и не собирались в принимать участие в разговоре. Возможно, не решались высказаться, пока к ним не обратится господин командор. Или, может, просто недостаточно хорошо знали русский язык — не вполне понимали, о чем говорят эти странные господа, с которыми их познакомил князь Щербатов.

Но сейчас, едва Скрябин сказал про «микстуру», как по лесенке, ведущей в подвал, загрохотали тяжелые шаги. И вернувшиеся, наконец, Самсон Давыденко и Сергей Баранов не свели вниз, а снесли на руках человека, чьи ноги безжизненно волочились по ступенькам. Опущенная голова пленника болталась вправо-влево. Но зато одежда его — унтер-офицерская форма наполеоновского «красного улана» — не была залита кровью. И это Скрябина несказанно порадовало; будь иначе — разработанный им план мог бы дать сбой.

— Кладите его на стол! — распорядился он.

С лавок, придвинутых к столу, тут же повскакивали и Кедров, и новобранцы отряда «Янус». И Давыденко с Барановым очень аккуратно положили на стол французского улана, к которому тут же шагнул доктор Булгаков: приложил пальцы сперва к шее лежащего, потом — взял его за запястье и, глядя на свои наручные часы, принялся считать пульс. Исконные жители этой Москвы глядели во все глаза даже не на самого Михаила Афанасьевича, а на его руку: часов, которые носят подобным образом, они уж точно никогда прежде не видели.

— Крепко спит, — констатировал Булгаков, отпустив запястье улана; и все облегчённо перевели дух. — Вы использовали всё средство, какое я вам дал? — Он повернулся к Давыденко и Баранову.

— Всё до капли вылили ему в кружку! — Самсон ухмыльнулся. — Владелец кабака, сдается мне, что-то заметил. Но это был наш кабатчик — русский. И он просто отвернулся — изобразил, что ничего не видел.

— И весьма непросто нам оказалось зазвать француза в русский кабак! — У Сергея Баранова от радостного возбуждения блеснули глаза. — Даром что он — всего лишь каптенармус!

— Какие вы молодцы! — воскликнула Лара. — Ведь каптенармус нам и был нужен!

А Булгаков удовлетворенно кивнул:

— Раз он принял всю дозу целиком, то должен пропасть ещё не меньше трёх часов.

Чтобы изготовить свою «микстуру», Михаил Афанасьевич изъял почти весь запас снотворного, что имелся в доме князей Щербатовых.

— Хорошо! — Николай кивнул. — Я думаю, трёх часов нам хватит с избытком!

Он знал: Талызин-второй должен будет ещё дождаться, пока улан проснется, прежде чем осуществлять своё воздействие. Разве что — генерал-лейтенант в отставке умел и спящих гипнотизировать. А Михаил Афанасьевич между тем издал смешок:

— Ведь это уже мой второй французский пациент! — Он указал на уланского унтер-офицера, на лице которого плясали отсветы факельного пламени, так что казалось: каптенармуса исхлестали по физиономии крапивой; а Булгаков прибавил раздумчиво: — Интересно, где сейчас мой первый пациент-француз — тот подстреленный сапёр? И не придётся ли мне пожалеть, что я спас ему жизнь?..

Последнюю фразу Михаил Афанасьевич произнес так тихо, что услышал её, вероятно, один только Николай — стоявший от него в полушаге.

2

Человек, который мог бы ответить на вопрос Михаила Афанасьевича Булгакова, имелся. И в то самое время, когда отряд «Янус», пополнившийся новобранцами, собрался в подвале московского особняка, этот осведомленный господин тоже находился в подземном помещении. Только располагалось оно в шести сотнях вёрст от Москвы — под сводами второго из трех этажей, что имелись ниже грунта в Зимнем дворце. Там, в тех покоях, которые являлись когда-то частью Зимнего дома самого Петра Великого, и обустроил свой кабинет месье Леблан.

Там он принимал далеко не всех своих посетителей — лишь тех из них, чьи речи уж никак не предназначались для посторонних ушей. И к этой категории как раз и относился вестник, мчавшийся много часов на перекладных из Москвы, чтобы привести ответ на письмо, отправленное доктором в Первопрестольный град. И сейчас ночной посетитель, сидевший от месье Леблана по другую сторону массивного письменного стола красного дерева, видел, как мрачнеет лицо доктора по мере чтения доставленного послания.

— Вы знаете, что здесь написано? — Леблан поднял глаза на своего визави; обращался он к нему по-русски, хоть и знал: тот изъясняется по-французски не хуже, чем он сам.

— Разумеется. — Платон Александрович Зубов поджал губы. — Я кто, по-вашему: простой почтальон? Для чего, спрашивается, вы меня вызвали из-за границы, а потом ещё и начали отправлять со срочными поручениями — чтобы оставлять в неведении?

— Прошу меня извинить, князь! — Месье Леблан чуть склонил голову — изобразил, будто и вправду извиняется. — Так что же вы сами думаете по поводу того, о чем написал мне в своём рескрипте Ростопчин?

Платон Зубов едва слышно хмыкнул. Потом произнёс с привычной надменностью:

— Как по мне, граф Фёдор Васильевич Ростопчин находится сейчас под сильным впечатлением от того, что в его городе устроил себе