Смертельная глубина - Уилл Дин

этот вопрос. Это было за сутки до похорон, и я никогда не видела, чтобы она настолько теряла выдержку. Она была опорой для всей семьи. Да, Джилли плакала, но пока я не задала этот вопрос, она держалась. – Я делаю глубокий вдох. – Похороны прошли как в тумане. Я плохо помню, но церковь была набита битком, и люди стояли в очереди снаружи, под дождем. Десятки, если не сотни человек. Включили колонки. На кладбище вырыли три ямы. Три ямы, медленно наполняющиеся водой.

Глава 60

Я чувствовала такую обиду на весь мир. Такой жгучий гнев. Я так и не поняла, как справиться с этими эмоциями. Потерять ребенка – это невообразимо больно, но лишиться всей семьи из-за аварии? Я даже не смогла сразу поехать в больницу, чтобы побыть с сыном. Пять дней декомпрессии. Что это за издевательство?

Тогда за что ты борешься?

Слабачка. Открой люк.

Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы отогнать этот голос.

– Признаю, я был в шоке, когда услышал, что ты хочешь вернуться в бак, – говорит Джамбо. – Мы все не знали, что и думать.

Я делаю глубокий вдох.

– Это смелый поступок, – говорит Андре.

Я качаю головой.

– Наоборот. Помнишь свои слова? «Жив, сыт и ладно»? Вот что было мне нужно. Дни, наполненные тяжелой, изнуряющей работой, хороший сон и полное обеспечение. Друзья, на которых я могу положиться. Черный как смоль юмор, который не понимают люди снаружи. Мне было невыносимо оставаться дома, проходить мимо их комнат, проезжать мимо их школы, видеть безупречный верстак Стива с инструментами и лупами, на котором он чинил часы, спать каждую ночь в постели, где рядом должен лежать он. Мне нужно было насыщение, чтобы убежать от реальности. Но даже тогда мне пришлось упорно бороться, чтобы вернуться в море.

– Многие были категорически против, – говорит Джамбо.

– И я в том числе, – извиняющимся тоном признает Андре. – Ничего личного, Брук. Я думал, как и многие, что тебе нужно больше времени на восстановление. Я сказал начальству, что тебя надо посадить за бумажную работу.

– Вот почему я снова работала в Азии. За меньшие деньги. В какой-то степени вернулась к азам, чтобы доказать, что все еще могу выходить в море. Потом меня согласились принять в офисе на беседу. Сказали, что я все еще не готова. Я продолжила пахать по всему миру и приходить в офис, когда приезжала домой. Верхи увидели, что я говорю серьезно, что я включаюсь, и, возможно, Халвор чувствовал неловкость из-за того судебного иска много лет назад и всех неприятностей, которые он мне причинил. Руководство хорошо меня знало – они поговорили с моими работодателями в Азии, проверили записи, поспрашивали тех и этих, чтобы убедиться, что на меня по-прежнему можно положиться. Два года вне барокамеры были похожи на пытку.

– Акт мазохизма, – говорит Андре, сглатывая с большим трудом.

И я могу его понять.

Цианид не выходит у меня из головы. Газ, поступающий через вентиляцию, рука, капающая ядовитую жидкость в алюминиевые контейнеры с едой перед тем, как уйти с кухни.

– Я раньше проезжала по утрам мимо ворот их школы. Парковалась и смотрела на то, как другие дети идут на учебу, с тяжелыми рюкзаками на плечах, с развязанными шнурками, и не могла понять, почему Генри и Лизы среди них нет. Они были невинными детьми. Они никому не причинили вреда.

Джамбо трет глаза и продувается.

– Ничего не помогало. Разговоры с родными. С психологами. Лекарства. А потом я пошла на собрание в группу для переживших горе в церкви Святого Марка на Лидс-роуд, и что-то щелкнуло. Никто меня не понимал, профессионалы не могли встать на мое место, но те люди сумели это сделать. У кого-то близкий покончил с собой, и боль на их лицах была самым страшным, что я видела в своей жизни. А я снова смогла засмеяться, как бы ужасно это ни звучало. После первого смешка я долго чувствовала вину. Какая мать может смеяться, если ее дети погибли? Но в группе мне помогли. Все там были абсолютно сломлены, как и я. Мы делились болью. Она приходила волнами, по крайней мере, у меня. Сначала они шли плотным потоком, высокие, накрывающие, не дающие вздохнуть; как будто тебя снова и снова сбивает с ног. А потом они начали расходиться, и мне удалось вздохнуть. Затем пробел между ними стал постепенно расширяться. Я смогла начать снова заботиться о себе. Иногда мне нужно побыть наедине со своим горем. Сесть и позволить ему накрыть меня очередным цунами. Именно это я делаю, когда оказываюсь на дне и жду инструментов с поверхности. Отяжелевшая, обмякшая, я погружаюсь в горе, отключив фонарик в шлеме. И в колоколе то же самое. Шесть часов, чтобы побыть наедине с горем. Прожить его.

– Никогда об этом так не думал, – говорит Андре. – Я про колокол. Я там просто читаю.

Вытираю глаза.

Они оба неловко похлопывают меня по руке.

Я дергаюсь от их прикосновений.

– Когда я погружаюсь с новыми людьми и они спрашивают, есть ли у меня муж, я отвечаю, что да. Так я сказала Пакетику. Если спрашивают про детей, говорю, что у меня их двое. Интересуются про возраст – называю тот, в котором они меня оставили. И для меня это правда. Моя правда. Ничего другого я сказать не могу.

– Сколько лет дали тому водителю? – спрашивает Джамбо.

– Четырнадцать. Я хочу его простить – и знаю, что должна это сделать ради самой себя, ради того, чтобы не обезуметь. Но пока не смогла. Понимаю, что так для меня будет лучше, что прощение исцеляет. Я знаю все логичные аргументы и хочу это сделать, но не могу. Мне не хватает сил.

– Ты одна из самых сильных водолазов среди тех, кого я знаю, – говорит Джамбо.

– Только не горячись, – произносит Андре.

Я смеюсь.

– Это я так, по-дружески, – добавляет Андре. – Он прав. На тебя можно положиться, Брук.

Глава 61

Я скучаю по побудкам Халвора и даже по тому, как завтракала, зная, что нужно заглянуть в уборную до погружения. Я скучаю по колоколу и по тому, как приходилось тащить в него тяжелый и неудобный шлем из переходной камеры. Я скучаю по тому, как надевала обогреваемый комбинезон. По предвкушению того, что сейчас мы погрузимся на глубину. По прыжку веры, когда люк открыт, шлем закреплен и пройдены все финальные проверки перед тем, как я опускаюсь сквозь воду на