Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

Живы. Это уже хлеб. Мальчишка?

— Дышит, — я опустился на стул, с наслаждением вытягивая гудящие после долгой дороги ноги. — Кризис миновал. Оставил его Панкрату в Бобровке, пусть на чистом воздухе отлеживается.

Посадник хмыкнул, закрывая книгу.

— Ну, дай-то бог. А у нас тут дела земные, Александр. И дела паршивые.

— Ворон? — подал голос Ярослав, устраиваясь у окна.

— Испарился, — буднично, без всякой ярости ответил Михаил Игнатьевич. — Мои люди пришли к нему домой. Дверь заперта, внутри никого. Печь остыла, в сундуке не хватает теплой одежды и кошеля с серебром. Он ушёл ещё вчера днём, не привлекая внимания.

— Вот зараза, — процедил Ярик.

— Крысолов мёртв, Ворон сбежал. Ниточка, за которую мы хотели потянуть, оборвалась.

Я потер саднящее плечо.

— Что делает сам Белозёров? Воду мутит?

— Если бы, — посадник усмехнулся, но как-то невесело. — Вчера пожертвовал серебро на ремонт моста. Сегодня утром чай пил с главой суконщиков, жаловался на цены на лён.

— И вас это напрягает.

Михаил Игнатьевич откинулся в кресле и посмотрел на меня взглядом старого интригана.

— Я сижу в этом кресле достаточно долго, Александр, чтобы знать один простой закон. Если ты отрубил врагу пальцы, а он в ответ даже не поморщился и пошёл пить сбитень — значит, он уже занёс над твоей головой топор. Я пока не вижу, откуда придёт удар, но нутром чую — под нами земля гниёт.

Он помолчал, побарабанив пальцами по столешнице, и вдруг тряхнул головой, отгоняя эти мысли.

— Ладно. Это моя забота — искать, где крыша протекает, а ты иди к себе, Александр. Делай свои дела. Будут новости — сообщу.

Мы вышли из Управы в морозные сумерки.

Ярослав молчал, обдумывая слова посадника. Я тоже не горел желанием трепаться. Михаил Игнатьевич был прав: сейчас мне нужно не в политику лезть, а заниматься тем, что у меня получается лучше всего.

Трактир. Доставка. Хамон.

Нужно выстроить такой фундамент, который не рухнет, даже если политическая крыша над головой пойдёт трещинами.

Глава 19

Еремей Захарович Белозёров сидел у камина и смотрел на огонь.

Пламя плясало за кованой решёткой, отбрасывая на стены кабинета рыжие блики. В комнате было тепло, тихо и пахло сандаловым деревом. Идеальный вечер для того, чтобы выпить подогретого вина и подумать о вечном.

Но думал Еремей Захарович о другом.

Посадник вернулся в город. Его видели у ворот ещё засветло — усталого, злого, в грязном плаще и без арестованного. Это было главное — без арестованного. Значит, Крысолова не взяли. Он либо ушёл, либо сдох. Оба варианта устраивали Белозёрова одинаково. Мёртвый молчит надёжнее, чем беглый, но и беглый — не проблема.

Воронов тоже вовремя ушёл и без следов. Хороший был секретарь у Михаила Игнатьевича — столько лет под боком, и ни разу не попался.

В дверь постучали.

— Войди, — сказал Белозёров, не оборачиваясь.

Дверь открылась, и в кабинет шагнул капитан «Серых плащей».

— Еремей Захарович, — капитан остановился у порога. — Вызывали.

— Вызывал. Садись.

Капитан сел на край стула. Белозёров наконец отвернулся от огня и посмотрел на него.

— Рассказывай.

— Плохо, — капитан не стал ходить вокруг да около. — Ломов озверел. Его люди шерстят город, хватают всех подряд. Троих моих взяли сегодня — ни за что, просто шли по улице. Обыскали, продержали полдня в Управе, потом выпустили. Парни злятся. Хотят ответить.

Белозёров молчал, глядя на капитана. Тот выдержал взгляд.

— Нет.

— Что — нет?

— Никаких ответов. С этого момента вы — тени. Ваши люди сидят по домам и не отсвечивают. Я говорил что вы должны хватать курьеров Веверина, помнишь? Так вот, отменяем.

— Еремей Захарович, они же нас…

— Это приказ, — Белозёров не повысил голос, но капитан осёкся на полуслове. — Нужно потерпеть и не высовываться. Благо недолго осталось терпеть. Скоро всё изменится.

Капитан смотрел на него, ожидая объяснений. Не дождался.

— Передай своим, — продолжил Белозёров. — Кто сорвётся — ответит передо мной. Ты меня знаешь.

— Знаю, — капитан кивнул. — Будет сделано.

— Иди.

Капитан встал, поклонился и вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно.

Белозёров остался один. Он снова повернулся к огню.

Гонец должен был быть уже на подъезде к Княжеграду. Пару дней на ответ, может, меньше — если Всеволод Ярославич поймёт срочность. А он поймёт. Деньги — универсальный язык, который понимают все.

Посадник мечется по городу, ищет врагов и не находит. Пусть мечется и показывает всему Вече, какой он нервный и неуравновешенный. Каждый его шаг — гвоздь в крышку собственного гроба.

Терпение — это тоже оружие. Иногда — самое страшное.

* * *

Гости прибыли через час после ухода капитана.

Их было четверо — самые уважаемые люди Вольного града, чьи лавки стояли на главном торгу ещё при дедах нынешних дедов.

Старые деньги и такая же кровь Люди, которые привыкли, что мир устроен определённым образом, и очень не любили, когда кто-то пытался этот порядок менять.

Белозёров принял их в малой гостиной — в уютной комнате с мягкими креслами и столиком, уставленным закусками. Сбитень с вином дымился в серебряном кувшине, на блюдах лежали солёные грузди и копчёная рыба. Всё располагало к неспешной, доверительной беседе.

— Благодарю, что пришли, господа, — Еремей Захарович сам разлил сбитень по чашкам. — Времена тревожные, не всякий решится выйти из дома после заката.

— Патрули на каждом углу, — проворчал Савельев, принимая чашку. — Будто война началась. Моего приказчика сегодня трижды останавливали, пока он от склада до дома дошёл. Трижды! Спрашивали, куда идёт, зачем идёт, что несёт. Это что такое, Еремей Захарович? Мы в осаждённом городе живём?

— Посадник нервничает, — Белозёров пожал плечами. — После всей этой истории с покушением на убийцу Веверина он видит врагов за каждым углом.

— На Веверина, — Рогов скривился, будто проглотил что-то кислое. — Повар. Безродный выскочка и ради него Михаил Игнатьевич превращает город в казарму.

— Не только ради него, — мягко сказал Белозёров.

Гости переглянулись.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ухов.

Еремей Захарович отпил сбитня, не торопясь с ответом. Пусть подождут и почувствуют, что сейчас услышат кое-что важное.

— Вы слышали об указе? — спросил он наконец. — О Слободке?

— Какой указ? — Телятников нахмурился. — Я