Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

— Неудивительно. Михаил Игнатьевич не стал объявлять его громко. Просто тихо подписал бумагу и положил в стопку. Слободка теперь официально — торгово-ремесленный район под протекторатом посадника.

Четыре пары глаз уставились на Белозёрова.

— Что это значит? — медленно спросил Савельев.

— Это значит, Прокоп Данилович, что весь сброд, который раньше не смел и носа высунуть с окраины, теперь получил право торговать. Без ваших пошлин и оглядки на ваши родовые места на рынке.

— Не может быть, — Рогов побледнел. — Это же… это против всех уставов!

— Уставы пишут люди, Данила Петрович. И люди же их переписывают. Михаил Игнатьевич решил, что старые порядки его больше не устраивают. Он хочет новый город, где слободские ремесленники будут стоять вровень с вашими лавками. Где какой-нибудь кузнец из подворотни будет торговать рядом с вами на главном торгу.

— Да он рехнулся! — Ухов грохнул чашкой о стол. — Вече этого не допустит!

— Вече пока молчит, — Белозёров покачал головой. — Вече ждёт, смотрит, принюхивается. Они не любят лезть в драку первым.

— Но мы же… — начал Телятников.

— Вы — важная часть Веча, но не всё Вече. Есть те, кому перемены на руку или те, кто боится связываться с посадником. Другие просто выжидают, чтобы примкнуть к победителю.

Белозёров поставил чашку и обвёл гостей взглядом.

— Вы понимаете, что происходит, господа? Михаил Игнатьевич рушит устои, на которых этот город стоял веками. Ваши деды строили торг, ваши отцы его расширяли, вы сами вкладывали в него всю жизнь, а теперь приходит какой-то повар, нашёптывает посаднику на ухо красивые слова — и всё, чего вы добились, превращается в пыль.

— Веверин, — прошипел Савельев. — Это всё он, да?

— А кто ещё? Посадник двенадцать лет правил городом и ни разу не трогал старые порядки. И тут вдруг — указ о Слободке, торгово-ремесленный район, протекторат. Откуда это взялось? Кто нашептал? Кто объяснил, как выгодно будет торговать с окраины, минуя главный торг?

— Выскочка, — Рогов сжал кулаки. — Мальчишка, который возомнил себя хозяином города.

— Не мальчишка, — поправил Белозёров. — Боярин. Он же боярство имеет, а за ним Соколовы. Они ему боярство и вернули. Забыли? За какие заслуги — одному богу известно, но факт остаётся фактом: у посадника появился фаворит и этот фаворит меняет город под себя.

Растерянные и злые гости переглядывались. Именно то, что нужно.

— Есть ещё кое-что, — сказал Белозёров, когда пауза затянулась. — То, о чём вы, возможно, не слышали или слышали, но не придали значения.

— Что ещё? — Савельев поднял голову. — Куда уж хуже?

— Веверин готовит новую затею. Десятки мальчишек и мужиков, оборванцев со всей Слободки. Их чему-то учат, выдают сумки, объясняют маршруты.

— Зачем? — нахмурился Рогов.

— Доставка, — Белозёров произнёс это слово так, будто оно было ругательством. — Еда на дом. Человек сидит у себя в тереме, посылает слугу с запиской в трактир Веверина — и через час ему приносят горячий ужин прямо к порогу. Не нужно идти на торг, даже выходить из дома не нужно.

Телятников хмыкнул:

— И что в этом плохого? Богатеи всегда посылали слуг за едой.

— Слуг — да. На торг. В лавки. Мимо ваших прилавков, Кузьма Игнатьевич. А теперь представь другое. Мальчишки носятся по городу с сумками, минуя торговые ряды. Еда идёт напрямую от Веверина к покупателю. Никаких посредников.

— Так ведь это только еда, — неуверенно сказал Ухов.

— Сегодня — еда, — Белозёров наклонился вперёд, понизив голос. — А завтра? Ткани, меха, зерно — всё можно возить в сумках, если сумки достаточно большие. Послезавтра — письма, записки, сообщения. Люди начнут передавать друг другу что угодно, минуя городские заставы и таможни. А потом — оружие. Яды. Всё, что можно спрятать и пронести незаметно.

Он откинулся назад и развёл руками.

— Порядок держится на контроле, господа. На том, что мы знаем, кто что везёт, продаёт и покупает. Веверин создаёт систему, которая этот контроль обходит и посадник ему потворствует.

Савельев медленно покачал головой.

— Я думал, он просто повар. Трактирщик, который хорошо готовит.

— Он не просто повар, Прокоп Данилович. Он — разрушитель. Всего, на чём этот город стоит. Торговых уставов, цеховых правил, самого порядка вещей. И пока он сидит за плечом у Михаила Игнатьевича, нашёптывает ему свои идеи — нам всем грозит беда.

— Надо что-то делать, — Рогов стукнул кулаком по подлокотнику. — Нельзя же просто сидеть и смотреть!

— Делать — что? — Белозёров пожал плечами. — Идти к посаднику? Жаловаться на его любимца? Он вас выслушает, покивает, а потом выставит за дверь. Идти на Вече? Вече пока на стороне Михаила Игнатьевича — или, по крайней мере, не против него.

Ухов посмотрел на него исподлобья.

— Ты что-то знаешь, Еремей Захарович. Что-то, чего не говоришь.

Белозёров выдержал его взгляд.

— Я знаю многое, Фёдор Лукич, но не всем знанием стоит делиться. Скажу одно: события уже запущены. Очень скоро в этом городе всё изменится. Вопрос только в том, на чьей стороне вы окажетесь, когда это случится.

Гости переглянулись. В их глазах Белозёров наконец увидел готовность встать на сторону того, кто пообещает им вернуть старый, понятный, удобный мир.

— Мы с тобой, Еремей Захарович, — сказал наконец Савельев. — Что бы ты ни задумал — мы с тобой.

Остальные закивали.

Белозёров улыбнулся и поднял чашку с остывшим сбитнем.

— За старые времена, господа, и за то, чтобы они вернулись.

Чашки сошлись с глухим стуком.

* * *

Вершинин приехал на следующий день, к обеду.

Белозёров как раз заканчивал трапезу, когда слуга доложил о госте. Илья Петрович Вершинин — член Совета господ, один из тех, кто решал, какие вопросы выносить на Вече, а какие хоронить в бумагах. Человек, который последние двадцать лет держался подчёркнуто в стороне от Белозёрова.

И вот он сидит в кресле напротив, пьёт сбитень и смотрит на Еремея Захаровича так, будто видит его впервые в жизни.

— Не ожидал тебя у себя, Илья Петрович, — сказал Белозёров, когда молчание затянулось. — Чем обязан?

Вершинин поставил чашку на стол.

— Совет собирался сегодня утром, — сказал он. — Без посадника. Обсуждали… положение дел.

— И как положение дел?

— Плохое, — Вершинин не стал