Подними завесу - Грир Риверс

легкая как воздух юбка развевается, будто она летит. Потом она возвращается в мои объятия, ее лицо смягчается, напряжение из тела почти ушло.

— Танцевать помогает, — шепчет она, кладя голову мне на грудь.

Гордость наполняет мою грудь, разрушает сжимающие ее тиски, и я прижимаюсь губами к макушке Луны.

— Тогда будем танцевать, сколько захочешь, детка.

Все время, что я наблюдал за ней, я видел Луну беспечной, счастливой, злой, озорной, крутой… кажется, какой только мог.

Но это — нечто новое. Эта ее мягкая, хрупкая сторона. Если то, что я только что увидел — еще одна ее сторона, на которую, думаю, удостоились взглянуть немногие люди, то я хочу узнать ее ничуть не меньше, а может, больше. Я хочу быть спокойствием для ярости Луны, и то, как сейчас она прижимается ко мне в поисках успокоения — единственное нужное мне доказательство того, что Судьба назвала ее моей.

Я почти чувствую прокатывающуюся по ней энергию, и морщусь каждый раз, когда она вздрагивает, будто физически пытаясь ее обуздать. Я позволяю инстинктам подсказывать мне, как дать ей опору, пусть даже напевая или болтая о всякой чепухе, заполняя тишину так, как она пытается не делать.

— Давай подумаем, — говорю я. — Еще одно правило ущелий Фьюри…

Ее взгляд перехватывает мой, и я сдерживаю улыбку. Она ушла куда-то далеко в глубины сознания, но я знал, что это вернет ее мне.

— Мы уже знаем про листья, зов по имени в лесу и цвета краски, — продолжаю я. — О, вот еще одно. Если кругом тишина, то ты тут — не единственный хищник.

Она мягко повторяет:

— Тишина… Не единственный хищник…

— Правильно, — киваю я. — Так что, если я скажу тебе бежать, ты побежишь, хорошо? Не важно, почему. Я всегда тебя найду.

Она хмурится.

— Обещаешь? Я пока не очень хорошо ориентируюсь в лесу.

В этот раз я не могу сдержать улыбки.

— Да, обещаю.

— Хорошо. Тогда я тоже обещаю.

Если бы я мог как-то на это повлиять, ей бы больше никогда не пришлось бежать от опасности. Но здесь ничего нельзя обещать. Ее доверие ко мне — уже половина победы. Другая будет в том, чтобы научить ее сражаться.

Она опять ускользнула в глубины разума, невидящим взглядом глядя в угли, тлеющие в чугунной печи, так что я откашливаюсь.

— Кстати говоря, — начинаю я. — Я больше не думаю, что ты меня убьешь.

— Что? — моргает она, отводя взгляд от огня.

— Я больше не думаю, что ты меня убьешь. А это значит, завтра ты получишь право познакомиться с арбалетом.

— Ох.

Черт, я думал, это сработает. Но она не ведется на мою игру, и так долго всматривается в мое лицо, что я почти пропускаю следующий шаг. В конце концов, она прерывает молчание.

— Мне жаль, что я сорвалась.

— Все в порядке, — быстро говорю я. — Никто не может держаться все время. Ты многое пережила за прошедшую неделю.

Она морщится.

— Да. Ну, такое иногда случается. Просто никогда раньше не было так плохо. Сегодня было слишком, — ее голос умолкает, потом понижается до шепота. — Это было страшно.

— Блядь, если все из-за того, что случилось на озере…

Она качает головой, поморщившись.

— Я говорю не об этом. Я пока не хочу об этом говорить. Сейчас это слишком. Мне нужно все спокойно обдумать, прежде чем сказать вслух.

Я киваю, чувствуя, как что-то напрягается в груди.

— Не могу сказать, что полностью тебя понимаю. Но в конце концов нам придется поговорить об этом, — вина вгрызается глубоко в мое сердце, и слова вырываются наружу до того, как я успеваю их обдумать. — Я увлекся. Не могу перестать думать о тебе с той минуты, как проснулся рядом этим утром…

Ее глаза округляются, и я резко останавливаюсь вслед за ней.

— Я знаю, что делать, — ее взгляд впивается в мой. — Надо лечь спать.

Я хмурюсь. Мне что-то не нравится в том, как она сказала «надо», но я прогоняю это чувство.

— Хорошо, мы ляжем спать.

Я провожаю ее до туалета и обратно, ни на секунду не сводя с нее глаз. Сейчас она спокойнее, но все еще дергается так, будто кожа ей не по размеру. Я не могу не оставаться начеку, не анализировать каждый ее шаг.

Я никогда не видел ее такой. На грани. В одну секунду в эйфории, в другую — в ярости, а потом вдруг сломленной. Будто она может закрыться или взорваться в любую секунду, и малейшего неосторожного движения достаточно, чтобы она сорвалась.

Когда мы возвращаемся обратно, я снимаю с балки высохшую футболку и протягиваю ей.

— Надень ее, детка.

Она не спорит, только раздевается до трусов и просовывает голову в ткань, которую я для нее держу, без возражений, позволяя мне помочь. Хотя очевидно, что дело не в том, что ей нужна моя помощь, чтобы одеться. Но для меня возможность сделать хоть что-то уже дает шанс расслабиться хоть немного.

Нижний край футболки достает почти до ее колен. Никакого флирта. Никаких шуточек на грани.

Просто… тишина.

Господи, ненавижу это.

Когда она садится на кровать, я раздеваюсь до трусов с такой же бесшумностью. Сердцебиение кажется тяжелым комком тревоги у меня в горле, когда я прислоняюсь к двери и медленно опускаюсь на свою «постель».

— Орион?

— Да? — я замираю полусидя.

Она сжалась на кровати, будто желая стать меньше, и теребит край одеяла. Она выглядит такой невинной, когда шепотом спрашивает:

— Можешь поспать со мной?

Мое сердце болезненно сжимается.

Я сглатываю, но голос все равно звучит хрипло:

— Ты уверена?

Она кивает, не раздумывая, и я тут же двигаюсь, проскальзывая под одеяло рядом с ней. Как только я оказываюсь рядом, меня охватывает какое-то первобытное чувство, но не похоть. Нужда. Потребность прикоснуться к ней, обнять, спасти от того монстра, что рвет ее на части изнутри.

Лежа рядом, я обхватываю ее одной рукой за талию и притягиваю ближе. Я хочу чувствовать ее каждой частью тела, которой только могу, так что подхватываю ее под колено и кладу его поверх своей ноги, поглаживая татуировку на бедре и оставляя ладонь там. Она тут же кладет голову мне на грудь, будто для нее совершенно естественно находить покой на расстоянии вздоха от родимого пятна Фьюри. Как и должно быть.

Ее мягкая ладонь скользит по моей груди.

— Как ты его получил?

Мне не нужно смотреть, чтобы почувствовать, как она касается рваного шрама, который я увековечил в ее татуировке.

С чего начать? Где закончить? Такова эта вражда — в ней