Подними завесу - Грир Риверс

принес клятву и тем самым повесил мишень тебе на спину. А это значит, что мне все равно, хочешь ли ты за меня замуж, если наш союз — единственный способ тебя защитить.

Я заставляю себя собраться с мыслями, пока эмоции снова взлетают вверх, а ненависть к этой ситуации и его словам обжигает мои вены. И вместе с тем, я таю от уверенности и твердости в его голосе. И эта смесь сбивает меня с толку, уничтожает, как кислота.

— Нет никакого «ли» в вопросе того, хочу ли я за тебя замуж, Орион. Кажется, я ясно дала понять, что девочек из Труа-гард не получится заставить выйти замуж за Фьюри. Я снова убегу, если ты попытаешься.

Его полный яда смешок обжигает меня, заставляя сморщиться.

— А я, кажется, ясно дал понять, что Фьюри похуй. Ты ведешь себя так, будто у тебя есть выбор. Прости, птичка. Ты застряла со своим темным рыцарем. Попытаешься улететь — и я подрежу тебе крылышки, чтобы ты осталась рядом.

Его слова словно образуют пропасть, между нами.

— Разве это не делает тебя таким же ублюдком, как Уайлды? — резко спрашиваю я.

Его ноздри раздуваются.

— Я ничем на них не похож. Уайлды берут то, что им нужно и им похуй на всех остальных.

— А ты нет?

Он умолкает, а потом начинает настаивать, и его голос так наполнен решимостью, что мне хочется закричать.

— Именно, птичка. Я — нет. Это другое. В любой войне бывают потери.

— Моя свобода для тебя — просто жертва? — мой голос сам по себе звучит громче. — Ты хочешь, чтобы я была кем, птичкой в клетке?

Он отвечает не сразу, сначала оглядев кладбище.

— Посмотри вокруг. Радуйся, что ты — не тело в могиле. Без меня ты именно им и станешь.

Я фыркаю так, будто из меня вышибли весь воздух.

— Ты чудовище.

Его голос становится глубже.

— Если я и чудовище, то потому, что они сделали меня таким. Скажи, что ты понимаешь разницу.

— Я никому себя не обещала. Твоя семья шантажирует мою. Понимаешь разницу? — от того, какой несвободной и невидимой я себя чувствую, мой голос надламывается и слезы обжигают глаза. — На моем месте мог бы быть кто угодно.

От его короткого рычания моя кожа покрывается мурашками.

— Ты никогда не была кем угодно. Ты — моя Луна. Может, ты себя никому и не обещала, но я обещал себя тебе. Это всегда была и всегда будешь только ты.

Я замираю.

— О чем ты?

Его глаза закрываются, а грудь поднимается и опускается в глубоком вздохе. Потом он снова открывает глаза, теперь ставшие мягче.

— Я ждал свою пару. Без тебя не было никого другого. Я сохранил себя для тебя.

Я таращусь на него, не в силах осознать сказанное.

— У тебя никогда не… Ты никогда ни с кем не был?

Он качает головой.

— Единственная женщина, с которой я буду — моя жена. Ты. Поэтому я и хотел, чтобы, между нами, все было правильно, насколько получится, учитывая, как мало у меня осталось терпения, — его губы подергиваются в крохотной, беспомощной улыбке. — Рядом с тобой мой самоконтроль дает сбой. Я становлюсь таким же безрассудным, как ты.

Я качаю головой.

— Но почему? Ты даже не знал меня.

— Не важно. Если я знаю, что нечто принадлежит мне, я защищаю это ценой своей жизни. Это и решилось в тот момент, когда Кинг сказал, что мы с тобой поженимся. Но после этого, пока я наблюдал за тобой, узнавал тебя, Луна Бордо, я лишь убеждался в том, что ты стоишь того, чтобы ждать.

Его взгляд пригвождает меня к месту, но чувство невесомости все еще наполняет мое тело.

— Ты — моя невеста. Моя будущая жена. И если что-то принадлежит тебе, я буду защищать это так же яростно, — он склоняется надо мной, и его дыхание ласкает мою щеку. — Я принадлежу тебе так же, как и ты — мне.

Я вздрагиваю, разрываясь между угасающим гневом, за который продолжаю цепляться, и первобытной жаждой, струящейся по моим венам и поднимающейся в животе.

— А это значит, что ты застряла здесь со мной, — добавляет он убийственным тоном. — На всю жизнь. Я пытался дождаться момента, когда ты поймешь, в какой опасности находишься ты и наши семьи, но время заканчивается. Я больше не позволю тебе от меня убежать, и если ненависть ко мне тебя спасет, я готов к ней. Так что привыкай, суженая.

Мысли взрываются у меня в голове. Он бесстрастно, с пустым выражением на лице, подрезает мои крылья и смотрит, как разбивается мое сердце. Кожа горит от боли и гнева, и за последний я цепляюсь, как за спасательный круг.

— Что ж, прекрасно. Делай, как знаешь, но услышь, как я говорю ясно и четко, — я сглатываю, прежде чем вложить весь яд в слова, которые мне бы хотелось, чтобы выражали мои чувства. — Я ненавижу тебя, Орион Фьюри.

Лишь небольшое подергивание мышцы на челюсти говорит мне о том, что слова вообще его задели.

— Хорошо, — говорит он в конце концов, лишь с небольшим оттенком грусти в голосе. — Видимо, я наконец достиг своей цели.

После он начинает идти, показывая на деревья.

— Вон там, — говорит он, уже менее резко. — Тот белый шпиль и есть Уитби Роуз. Там рядом грунтовая дорога. Теперь, когда я знаю, где мы, я смогу вытащить нас отсюда.

Быть рядом с ним — предпоследнее место, где я хочу быть, но самое последнее — наедине с моими мыслями. Я пугаю себя куда сильнее, чем Орион или правда.

— Я пойду с тобой, — бормочу я.

— Нет. Сначала я отведу тебя обратно.

От решимости в его тоне я вздрагиваю.

— Что?

Он качает головой.

— Ты не можешь быть мне обузой.

— Я не обуза. Я все время за тобой успевала, и теперь тут только туманно. Буря кончилась.

— В это время года штормы все время начинаются и заканчиваются, — отвечает он. — А в темноте промокшая земля будет в сто раз опаснее. До главной дороги идти семь миль по грунтовой от церкви, и я даже предположить на могу, насколько далеко отсюда моя машина.

Он подходит ближе, и его голос смягчается, будто снова принадлежит тому Ориону, которого я знаю. От его обманчивой доброты мои чувства почти успокаиваются, заставляя меня поверить, что мы снова в безопасности. Но он уже разорвал мое сердце в кровавые клочья.

— Тебе нужно поспать. С тобой что-то не так. Я не давил и пытался уважать твои