Смертельная глубина - Уилл Дин

уж точно, но я знаю, как он дорожил простотой этих тихих, спокойных ночей под брезентом. Мы выживали в основном на овсянке и на ланчах в каком-нибудь пабе, если такой попадался по дороге. Он был серьезным человеком, ветераном войны, и явно наслаждался, когда мы ели прямо из котелка, сидя на пеньках, покрытых полиэтиленовыми пакетами, и любуясь озером или горным склоном. Ему нравилось спать на холоде, стоптав все ноги, в такой влажности, что с палатки капало, и справлять нужду в кустах. Он наслаждался возможностью умываться в ручье. У мужчин в то время было очень много ответственности и очень мало свободного времени. Для него эти походы были тем, чем для меня стало водолазное дело. Конечно, различий тысяча, но это некий повторяющийся физический опыт существования.

– Он еще жив?

Андре качает головой:

– Три года назад я работал в Красном море, зарабатывал хорошие деньги. В основном с трубопроводами: короткие погружения на кислороде и насыщении, чтобы выплатить микрозаймы. Сестра позвонила и сказала, что я должен вернуться домой и повидаться с ним. Я ответил, что у меня полно работы, мне нужно еще как следует заработать. А потом мне перезвонил ее муж и сказал, что время пришло. Ее муж легавый, серьезный мужик. Я прыгнул на следующий самолет домой и поехал прямиком в больницу. Ему было всего шестьдесят два. Все мои были вымотаны от усталости. Сестра, кузина и мама. Истощены. Я велел им идти домой, отдохнуть и нормально поесть. Сказал, что ночное дежурство на мне, а они пусть возвращаются утром. Обещал придумать систему, чтобы мы менялись и они все не выгорели одновременно и не свалились. Они, в отличие от нас, не понимают, как ценна посменная работа.

Глаза у Андре заблестели.

– Я просидел у его постели всю ночь. Иногда он вроде как приходил в себя, но ему вкололи слишком много обезболивающих. Если честно, дядя мне всегда был ближе. Он был настоящим мужиком, который умер героем, так я думал. Я процитировал отцу несколько строф из «Макбета», но вряд ли он что-то понял. Он провалился в сон снова и снова, а я сидел там и держал его за руку. У моего отца были большие ладони, обтесанные десятилетиями ручного труда. Тогда я взял его за руку впервые с детских времен.

Когда он пришел в себя, мы вспоминали наши походы, Дартмур, тот раз, когда за ним погнался бык, но оказалось, что это была просто большая корова. Как однажды он забыл взять плитку, поэтому по утрам мы ели холодную кашу, а он говорил, что так я стану настоящим шотландцем с волосатой грудью. Он улыбнулся сквозь боль, когда я об этом напомнил. В ту ночь он не сказал, что гордится мной или что-нибудь в этом роде, не таков он был. Он не сказал, что любит меня, как говорит мне мой сын, но спросил, занимаюсь ли я еще водолазным делом и нравится ли мне. Я ответил, что да. Он спросил: «Там ведь хорошо платят?», и я это подтвердил. «Рад, что ты получаешь достойные деньги, – сказал он. – Ты заслуживаешь этого, парень, учитывая то, как ты пашешь». Это было самое сильное, что он когда-либо говорил мне, потому что я знал, как он уважал умение вкалывать. Он всю жизнь проработал в команде и не переносил тех, кто из-за лени был рад свалить свою ношу на других.

– Похоже, он был хорошим человеком, – говорю я.

Андре кривит лицо и моргает.

– Когда мама с сестрой пришли на следующее утро, я сказал, что уезжаю. Они спросили, вернусь ли я вечером. Я дал им посменное расписание и ответил, что отправляюсь обратно в Красное море работать. У сестры начали дрожать губы. Я сказал, что мы с папой уже попрощались. И что за эти двенадцать часов мы говорили больше, чем за всю жизнь. Два дня спустя я находился на суше неподалеку от Хургады, и мне позвонили. Я тогда был не на насыщении, на кислороде. Папа ушел. Мне не было грустно, если честно. Что есть, то есть. Пролежал он четыре недели. Его бы взбесила долгая изматывающая болезнь. Мы оба говорили о том, что не могли представить себе старение. Он прожил хорошую жизнь, а я смог с ним попрощаться. Подержать за руку. Не так ведь и плохо?

– Совсем неплохо, – отвечаю я, глядя на накрытое тело Джамбо.

Глава 69

На этой стадии декомпрессии я бы обычно лежала на своей койке. Я предпочитаю отключаться, спрятавшись за занавеской из простыни, под музыку, пульсирующую в наушниках. Встаю только чтобы поесть и изредка отодвигаю простыню, чтобы поболтать с парнями, но чем дальше заходит обратный отсчет, тем глубже я прячусь. Чтобы прожить предстоящий переход от водолаза к гражданскому, подумать над завершенной работой, над проблемами внутри и снаружи колокола и эмоционально подготовиться к тому, чтобы снова увидеть дом. Пустые спальни. Их куртки, висящие на крючках в коридоре внизу, потому что я не могу заставить себя убрать их или отдать на благотворительность.

Пока нет.

Сегодня койки у меня нет. Она на месте, я ее вижу, но мне не хочется переступать через Гэри, чтобы добраться до нее. Не то чтобы его это волновало – он бы сказал мне не париться, – но я ни секунды не хочу проводить в той части барокамеры до тех пор, пока люк с шипением не откроется и мы не выйдем наружу.

– У него не было пенсии, – говорит Андре.

Я хмурюсь.

Он показывает на тело на полу.

– Ни пенсии, ни инвестиций, ни собственного дома после развода. Никакого плана Б для Гэри. Баловал подружек, дочь, внучек и самого себя. Но я не уверен, что он тоже порадовался бы старости.

Я не отвечаю ему.

Большинство водолазов не доживают до седин. Не потому что сама по себе работа опасна – благодаря мерам безопасности и обучению она не так страшна, как кажется, – но потому что эта сфера привлекает любителей адреналина и бунтарей. Длительность жизни короче, потому что нас ни за что не загнать к врачу, мы паримся там, где другие не станут, и не строим планы на много лет вперед.

– Послушаем музыку? – спрашивает Андре.

– Не знаю, – говорю я, глядя ему в глаза, а потом на коробку с противоядием.

– Что нравилось Гэри?

– То есть? – спрашиваю я.

– Какая музыка?

Я улыбаюсь:

– Босс?

Оператор системы жизнеобеспечения спрашивает через интерком:

– Хендрикс?

Я киваю.

– Минутку.

Мы сидим, листая журналы,