На Берлин! - Павел Смолин

Плиты становились на ребро и ложились обратно. Ни разу, нигде, между ними не показалось ничего, кроме воды.

Мы бежали до первой поперечной дамбы. Дальше бежать было нельзя: там начинались немцы.

Чумак стоял на дамбе по колено в снегу. Смотрел на реку. Потом снял шапку.

* * *

Мост стоял до ночи. Ночью по нему пошли повозки и люди. Утром развели обратно понтоны, и по ним пошли машины.

Грачёв сидел в шлюзовом домике с листом. Написал. Я прочитал из-за плеча:

«Бартош, командир отделения. 14 марта 1945 г. Одер».

Круглов принёс ватник Бартоша и положил на стол. Грачёв расстегнул внутренний карман. Достал сложенный лист, затёртый на сгибах до прозрачности: крестик, кружок, стрелки, и сверху крупно, с твёрдым знаком, — «Смоленскъ». Под листом — бланк. «Розыск ведётся».

Грачёв положил лист к себе. Бланк — тоже.

Хоронить было некого. Вечером мы постояли у реки. Лёд шёл всю ночь, и до утра никто не мог сказать, сколько его осталось.

Утром отделение построилось у шлюза. Без команды. Стояли и ждали, кто скажет. Митька смотрел на меня. Чумак смотрел на меня. Я ничего не говорил.

Грачёв снял очки, протёр их рукавом. Надел.

— Отделение, — сказал он. — За мной.

Пошёл к дамбе. Отделение пошло за ним.

Шли молча до самого гребня. На гребне Чумак догнал Грачёва и пошёл рядом.

— Ты хоть плавать умеешь? — спросил Чумак.

— Умею.

— А по льдинам прыгать?

— Нет.

— Ну и не надо, — сказал Чумак. — Ты у нас архитектор. Ты мосты строй. А прыгать по ним мы и без тебя умеем.

— Ты не умеешь.

— Я флотский. Флотский всё умеет, — сказал Чумак. — Что не умеет — то не положено.

Кто-то сзади хмыкнул. Харитонов. Потом Митька. Чумак обернулся с видом оскорблённого адмирала, и засмеялись все.

Я шёл последним.

У шлюза я остановился. Вынул обрез из кобуры. Посмотрел на ложу.

Ложа была треснута. Трещина шла поперёк, у шейки, старая. Поверх трещины — проволока. А поверх проволоки — узлы. Два ряда. Заломные. Бартош завязал их в Сталинграде, и с тех пор они ни разу не ослабли. Он смазывал обрез через день, когда тот был у него. Узлы он не трогал. Узлы держали сами.

Я провёл по ним пальцем.

За дамбой шёл Одер. Нёс лёд вниз, к морю. Гул стоял низкий, ровный, бесконечный.

На реку я не смотрел. Я смотрел на узел.

Глава 27

Перед боем к повозке Синицына подошёл Харитонов.

Он постоял у ящика, посмотрел на Синицына, на ящик, на меня. Потом сказал:

— Разрешите, товарищ старший лейтенант. Карманы. Я набью.

Карманы мне набивал Бартош. Две недели после Одера я набивал их сам.

— Ящик — мой, — сказал Синицын, не поднимая головы от «Учота».

— Я ж не себе.

— Ящик — мой, — повторил Синицын. Открыл ящик, отсчитал три патрона и положил их Харитонову на ладонь. — Под расписку.

Харитонов расписался в «Учоте». Расписывался он долго, старательно, высунув кончик языка. Потом подошёл ко мне и переложил три патрона мне в карман, по одному, как кладут в копилку.

— Пять, — сказал он. — В кармане пять.

Синицын записал: «Патроны — 3. Выданы Харитонову для передачи ротному. Основание — Бартош».

Харитонов прочитал запись через его плечо. Потрогал пальцем последнее слово.

* * *

Кюстрин стоял на острове.

Вернее, не на острове, а на мысу: там, где Варта впадает в Одер. Новый город, на правом берегу Варты, соседи взяли в середине марта. От него остались кирпичные стены без крыш. Старый город был крепостью. Бастионы, стены, рвы с водой. Старый прусский кирпич, красный, потемневший. Немцы сидели в нём с февраля и не уходили. Им было некуда: кругом была вода, а за водой — мы.

Нашу дивизию повели на крепость с юга, через пойму. Пойма за две недели оттаяла. Канавы налились водой. Дамбы раскисли. К крепости с юга вела одна дорога — по дамбе, через рукав реки, по мосту, к южному бастиону. Мост немцы не взорвали: он им был нужен. Он был у них под пулемётами со стены.

Двадцать девятого вечером я лежал на дамбе с Грачёвым и Ерёминым и смотрел на бастион.

Бастион был как нос корабля, выставленный в пойму. Две стены сходились углом. Кирпичные, высокие, метров по десять. Снизу — вода во рву. Сверху — земляная насыпь, на насыпи — немцы. Над водой, в стенах, — бойницы.

— Ворота? — спросил я.

— Ворот на этом бастионе нет, — сказал Грачёв, глядя в план. — Ворота — дальше, в куртине. Туда мост и идёт. А на ворота мы не пойдём, их бьют со всех сторон.

— А как?

— Стену рвать. Сапёры Ишханяна говорят — рвать можно, но толсто. Два метра кирпича минимум. Нужен заряд, какого у них нет.

Ерёмин молчал. Он смотрел на бастион в бинокль. Бинокль он взял у меня, без спроса, и смотрел уже минут десять.

— Ерёмин?

— Сейчас, — сказал Ерёмин.

Он смотрел на левый фас бастиона. На стену над водой. Она была ровная, красная, с белыми полосами раствора между рядами. Посредине, на уровне воды и чуть выше, шла полоса другого цвета. Не красная — бурая. Неширокая, метра два. Если не знать, куда смотреть, её не заметишь.

— Вот, — сказал Ерёмин и отдал мне бинокль. — Левый фас. Над водой. Видите, где кирпич другой?

Я посмотрел. Увидел.

— Это что?

— Заложено, — сказал Ерёмин. — Там была дыра. Проём. Может, ворота водяные, лодку пускать. Может, бойница для пушки. Давно. Лет сто. Потом заложили. Кирпич другой, мельче, обжиг слабее. Кладка — в полтора кирпича, не в пять. Раствор — известь. — Он помолчал. — Кладка у них честная. Только вот тут соврали.

— Уверен?

— Я печник, — сказал Ерёмин. Это было всё, что он сказал в доказательство.

Ишханян подполз к нам по дамбе. Посмотрел в бинокль туда, куда показал Ерёмин. Посмотрел долго.

— Если полтора кирпича — возьмём, — сказал он. — Одним ящиком.

— Полтора, — сказал Ерёмин.

* * *

Погреб разбитого хутора у дамбы был сухой, кирпичный, с печкой-времянкой в углу. Печка дымила. Ерёмин посмотрел на неё, вздохнул и полез под неё с ножом.

— Колено не так поставили, — сказал