На Берлин! - Павел Смолин

рядом. Он увидел конверт и молча достал из своей сумки лист. Тот самый, затёртый до прозрачности. Крестик, кружок, стрелки. «Смоленскъ». Он нарисовал его Бартошу в Сталинграде, чтобы тот знал, куда идти. Теперь лист вернулся к нему, а письмо — пришло.

Письмо открыл я. Ротный — открывает.

'Здравствуй, муж мой.

Письмо твоё получила. Шло оно долго, потому как я по старому адресу не живу. Хату нашу немцы пожгли в сорок третьем, когда уходили, и всю улицу пожгли. Я живу у сестры, у Дуси, на Покровке, в её доме, дом цел. Письмо твоё мне соседка принесла, Матвеевна, она по старому адресу ходит, смотрит, не пришло ли. Я как прочитала, так и села. Думала, тебя нет, а ты есть.

Я жива. Здорова. Работаю на льнозаводе, его восстанавливают. Сестра кланяется.

Писать мне на сестру, адрес ниже.

Наш Днепр уже пошёл. А Ангара твоя, небось, ещё стоит.

Приезжай. Я жду'.

Подписи не было. Только буква. Как у Дурова.

Я прочитал письмо два раза. Отдал Грачёву. Грачёв прочитал и отдал Митьке. Митька прочитал, шевеля губами, и долго держал его в руках.

— Отвечать кто будет? — спросил Митька.

— Я.

Я сел к коптилке. Взял лист у Грачёва. Карандаш.

Долго смотрел на лист. Потом написал первую строку:

«Здравствуйте. Пишет вам командир роты, в которой служил ваш муж».

Глава 28

Дуров присел у края дороги и потрогал землю.

Земля в лесу была мягкая, весенняя, с прошлогодней хвоей. На хвое ничего не было видно. Я смотрел туда же, куда смотрел Дуров, и видел хвою.

— Пятеро, — сказал Дуров. — Ночью. Один хромает.

— Немцы?

Дуров поднял с хвои что-то маленькое. Показал на ладони. Окурок. Короткий, докуренный до самых пальцев, с бумажным мундштуком.

— Свои так не курят, — сказал он. — Наши махру. Эти — табак. Мало. Берегут.

Он встал и пошёл в лес, не по дороге, а рядом, вдоль следа, которого я не видел.

Рота шла за ним.

* * *

После Кюстрина дивизию отвели за Одер, на восточный берег, в леса. Отдыхать, пополняться, ждать. Чего ждать — не говорили. Все и так знали. До Берлина отсюда было восемьдесят километров, и по всем дорогам к Одеру ночами шли машины с потушенными фарами. Шли и не возвращались.

Леса здесь были большие. Сосна, бук, озёра, болотца. Песчаные дороги. Охотничьи вышки на опушках — деревянные, на четырёх столбах, с лесенкой и навесом. Сторожки. Каменные столбики с номерами кварталов. Всё было пронумеровано, расчерчено, прибрано. Даже лес у немцев был по линейке.

В лесах сидели немцы. Не армия — остатки. Те, кого в феврале обошли, отрезали и забыли. Фольксштурм, обозники, какие-то эсэсовцы без своей части. Днём они прятались, ночью выходили к деревням за едой. Иногда стреляли по нашим обозам.

Карасёв дал роте лесной массив. Квадрат на карте, двенадцать на восемь километров.

— Прочеши, — сказал он. — Отдых у тебя заодно. Ты в лесу когда в последний раз был?

— Под Ковелем.

— Ну вот. Вспомнишь, как это.

Дуров в лесу был другим человеком.

Он шёл впереди роты, как идёт хозяин по своему двору. Не торопился. Останавливался. Нюхал воздух. Трогал кору. Поднимал с земли веточку, ломал, смотрел на излом. Иногда ложился на землю и смотрел вдоль неё, низко, как смотрят вдоль доски, ровная ли.

— Вчера, — говорил он. — Двое. Тащили что-то.

Или:

— Утром. Один. Кабан.

— Кабан — это зверь или немец?

— Зверь.

За всю войну Дуров не сказал столько слов, сколько за этот день в лесу. Каждое — по два, по три. Дневная норма выходила к обеду. После обеда он говорил в долг.

* * *

Дом лесника стоял на поляне у ручья.

Каменный низ, деревянный верх, крыша высокая, черепичная, с оленьими рогами над дверью. Хлев. Сарай для дров. Колодец с воротом. Огород, вскопанный — значит, кто-то тут жил. Из трубы шёл дымок.

Дуров остановился на краю поляны и поднял руку.

— Один, — сказал он. — Старый. Ходит медленно. Собака была. Нету.

Я оставил роту в лесу. Пошёл к дому сам. Дуров — со мной. Грачёв — сзади.

Дверь открылась, когда мы были шагах в двадцати.

На пороге стоял старик. Высокий, сухой, в зелёной куртке с роговыми пуговицами, в шляпе с пёрышком за лентой. Усы седые, щёткой. В руках у него было ружьё. Не винтовка — ружьё. Три ствола: два гладких рядом и третий, нарезной, под ними. Стволы смотрели в землю, перед моими сапогами.

Я остановился.

Обрез у меня был в кобуре, на бедре. Рука сама легла на клапан.

Старик посмотрел на мою руку. Потом на кобуру. Потом на обрез в кобуре. Он смотрел на него, как смотрят на знакомую вещь. Как один кузнец смотрит на чужую подкову.

Потом посмотрел мне в лицо.

Так мы и стояли. Он — с трёхстволкой, стволами в землю. Я — с рукой на клапане. Между нами двадцать шагов поляны и ручей. В лесу за моей спиной стояла рота. За его спиной — дом с рогами.

Дуров вышел из-за меня. Пошёл к старику. Медленно, не торопясь, руки пустые, винтовка на плече. Подошёл вплотную. Протянул руку и положил ладонь на стволы трёхстволки. Сверху. Не взял — положил. И опустил их ещё ниже, к самой земле.

Старик посмотрел на Дурова. Дуров — на старика.

Старик отпустил ружьё. Дуров взял его, переломил, вынул патроны. Отдал ружьё обратно, пустое.

Старик взял.

— Гутен таг, — сказал Грачёв.

— Таг, — сказал старик.

Я убрал руку с клапана.

* * *

Лесника звали Вильгельм. Фамилию Грачёв записал, я не запомнил. Ему было семьдесят два. Сорок шесть из них он прожил в этом доме. Жена умерла в сорок первом. Сыновья — два — на войне. Где — он не знал. Последнее письмо от младшего было из Курляндии, в декабре.

В доме было чисто. Рога на стенах — оленьи, косульи, десятки пар, каждая на дощечке, каждая с датой. Над камином — голова кабана с жёлтыми клыками. В углу — чучело глухаря на суку. Стол, лавки, буфет с посудой. И ружейный шкаф. Дубовый, со стеклом, с ключом в замке.

Старик сел за стол. Мы с Грачёвым — напротив. Дуров остался стоять у двери.

— Спрашивает, вы его застрелите или нет, — перевёл