Цветы и тени - Марта Трапная

посмотрел в окно. Шел дождь. Окно рядом с моей кроватью всегда было без портьер, я любил просыпаться и смотреть на небо.

Дождь — редкость для этого времени года в Эстрельме. В то утро я даже сразу не понял, что это дождь — небо было низким, с бугристыми тучами цвета мокрой серой глины. И в первый момент я подумал, что умер и меня похоронили. И я сейчас лежу под грудой мокрой земли и никто не знает, что на самом деле я живой. Прошло мгновенье, и я понял, что я в своей постели, но живым я себя не почувствовал. И вот тогда я осознал, что дело действительно плохо. Очень, очень плохо.

Мне не хотелось ни вставать, ни завтракать, ни плавать. Мне не хотелось даже шевелиться. Если бы я мог, я бы перестал дышать. Я закрыл глаза. Конечно, я мог остаться в постели. Никто мне слова не скажет. Сегодня не было приемов, а все остальные дела могли ждать до завтра. Или до послезавтра. Или даже до следующего месяца. В этом, наверное, и было все дело. Я чувствовал себя… ненужным. Легко заменимым. Я не чувствовал в своих руках власти. Я не чувствовал, что делаю что-то, что могу сделать только я. Кто там хотел быть принцем у Ванеску? Кейталин? Может, вернуть его, посадить на трон, пусть посмотрит, каково это, а?

Хотя когда он мечтал о троне, едва ли он мечтал о горе бумаг, о приказах и судебных тяжбах между округами и провинциями. Интересно, а о чем он мечтал? Что он видел хорошего в том, чтобы быть принцем? Наверное, у него была какая-то идея, он хотел что-то сделать. Но, чего бы он ни хотел, мне это не подходило. Потому что я не любил заговоры, я не любил заговорщиков и мне не нравилась семья Ванеску.

Надо было вставать. Но я не мог себя заставить. Я открыл глаза и посмотрел в окно. Из-за дождя все казалось мутным, дрожащим, как было в детстве, когда я плакал. Я вздохнул, потому что даже плакать мне не хотелось. Кое-как я сел, натянул одеяло на плечи, и не мог заставить себя встать.

Раздался стук и сразу же дверь открылась. Робко вошел мой паж Матей. Угловатые плечи, испуганное лицо, черные волосы, торчащие как перья у слетка вороны.

— Ваша светлость, вы не встаете? Позвать вам целителя?

Я хотел было ответить, что нет, какой тут целитель, а потом подумал — а почему бы и нет? Должен же я хоть с кем-то поговорить? Тем более, что после церемонии я сменил целителей. Обоих. Этого я выписал из своего родного Реста. Принц, в конце концов, имею право на капризы.

Пришел Петер Арьона, как будто ждал за стеной. Хотя, может, и ждал, ему положено находиться рядом со мной, где бы я ни был. Маленький, похожий на сдобную булочку с непропеченной макушкой, с мягким голосом, как пух и твердым взглядом.

— Плохо спали, ваша светлость?

Я кивнул Матею на дверь, и паж исчез.

— Спал хорошо, просыпался плохо.

— Давит в груди? Стучат виски? Муть перед глазами?

Я кивнул в сторону окна.

— Так ведь дождь, Арьона. Конечно, мутно перед глазами.

Он посмотрел на окно, будто оно было виновником моего состояния. Потом аккуратно и мягко взял меня за запястье, встряхнул мою ладонь и замолчал, прижав большой палец к моей вене.

— В порядке, с кровью все в порядке, ваша светлость. Что же не так?

Я вздохнул.

— Я…

Нет, это было решительно нелепо. На что мне жаловаться? Жизнь у меня не такая, мне она не нравится? Да целитель тут же решит, что принц сошел с ума.

— Я в порядке, целитель Арьона, — сухо ответил я. — Спасибо.

Целитель покачал головой, придвинул к кровати высокий стул и взобрался на него, как в седло.

— Нет, ваша светлость, принц Лусиан, вы не в порядке. Прежде вы были румяным, двигались резво, как молодой жеребец. А сейчас… последние дни… в вас мало жизни. Я вижу.

Я покачал головой.

— Я не верю во всю эту чепуху — мало жизни, много жизни. Я воин, я верю в то, что вижу. Я молод, я здоров, во мне полно сил.

Арьона вздохнул.

— Тело здорово, но ваша голова нет. Мой совет вам, ваша честь, будет простым. Возьмите отряд, съездите к своим родным, в Рест.

— Для чего? — резко бросил я. — Чтобы понять, что и там я чужой?

Целитель покачал головой.

— Чтобы понять, где ваш дом, ваша светлость. Чтобы забыть о бумагах, подышать воздухом, поговорить со своим дядей. У вас здесь совсем нет друзей, ваша светлость. Вы один и вы одиноки.

— Никогда не слышал, чтобы от одиночества умирали!

— Но это не значит, что от него не умирают, одиноким ведь некому рассказать, почему они умирают, — грустно улыбнулся целитель. — Когда нет цели для жизни, нет и жизни.

Он поклонился и вышел, а я, закутавшись в одеяло, подошел к окну и выглянул в сад. Сад в этом году был не таким, как я запомнил его тем летом, когда только переехал в Эстерельм. Тогда он был похож на встрепанную после сна красивую женщину — вот здесь развалился на полдорожки куст белых роз, вот здесь над ровной изгородью барбариса взметнулись белые душистые стрелы каких-то колокольчиков, все было каким-то медовым, томно-роскошным, красивым до такой степени, что если бы эти цветы были людьми, то их красота была бы вызывающе неприличной. Но они были цветами и не знали стыда.

Я думал, надо же, как живописно может выглядеть запущенный сад, а потом, когда привычка взяла верх и я снова начал рано вставать по утрам, я увидел садовников и рабочих, которые вырывали сорняки, равняли кроны, обрезали отцветшие цветы и подвязывали слишком разросшиеся кусты. И я понял, что это небрежное изящество было тщательно продуманным.

В этом году сад был другим. Красивым, но другим. Все цветы были словно солдаты на параде. Те, которые хорошо смотрелись по одиночке — росли далеко друг от друга. Мелкие были собраны в группы. Но и те, и другие, если смотреть сверху, росли строгими рядами. Никаких посягательств веток на дорожки, никаких заглядывающих в окно шток-роз, строгие узоры.

Я не знал, какой сад мне нравился больше, тот или этот. Но глядя на тщательно распланированные дорожки, на сад, где ни одна травинка не смела вылезти за пределы отведенного ей места, я понял, что последую совету целителя Арьоны. Я поеду в Рест.