Клаудио - Джинджер Талбот

запах парфюма, пота и его характерного мужского мускуса. Достигнув оргазма, я обняла себя и представила, что это его руки обнимают меня.

Ненавижу себя за то, что достигаю разрядки только тогда, когда представляю мужчину, который в скором времени собирается покончить с моей жизнью. Что это вообще значит? Это похоже на стокгольмский синдром, но он даже не удерживает меня в плену.

Неужели я настолько себя не уважаю? Может, меня снедает какое-то глубокое отвращение к себе, о котором я раньше и не подозревала? Честно говоря, я всегда считала, что у меня приличная самооценка — до этого момента. У меня не раздутое эго, я не мню себя какой-то богиней, но я всегда гордилась собой за то, что выросла в гетто с отцом-пьяницей, не имея матери, и стала порядочным человеком.

Я не проститутка, не наркоманка и не член мафиозной группировки. Не нарушаю закон, как бы ни была разорена. Я работала по ночам и выходным со средней школы и при этом получала хорошие оценки. У меня есть цель — получить высшее образование и работу с доходом, составляющим прожиточный минимум, — и когда-нибудь, сколько бы времени это ни заняло, я ее достигну.

Я практически в одиночку вырастила младшего брата и забочусь о Мэри и отце. Отношусь к людям с уважением, если они не дают повода для иного. Я порядочный человек.

Но вот я здесь, позволяю самому злому человеку, которого когда-либо встречала, проникнуть в мои мысли и взять их в заложники. Что со мной не так?

Мэри хлопает меня по руке.

— Ты не улыбаешься, — говорит она, выглядя обеспокоенной. — Тебе нужны мои деньги? Я сегодня заработала двадцать долларов чаевых.

Вижу, как Джейк хмуро смотрит на нее с другого конца комнаты. Хмурюсь в ответ, и он тяжело сглатывает и отводит взгляд.

Интересно.

В любом случае, мне не нравится, как он с ней обращается. Единственная причина, по которой он ее нанял, — налоговые льготы от местного правительственного агентства, которое обеспечивает работой инвалидов. И он все время срывается на ней, говорит, что она паршиво работает, и заставляет ее чувствовать себя виноватой.

— О, нет, дело не в деньгах. У меня болит голова, — вру я, — схожу за аспирином в аптеку.

Спешу к двери. Голова не болит, но я голодна, так что возьму сэндвич.

Очевидно, Клаудио приказал Джейку оставить меня в штате. Должно быть, именно поэтому Клаудио спросил о том, как мне удалось взять отгул. Он явно велел Джейку занять меня с утра и до вечера.

В дверях замечаю темную сгорбившуюся фигуру и ускоряю шаг. Но я недостаточно быстра: кто-то резко бросается на меня и хватает. Это не Клаудио; могу судить об этом от исходящей от человека вони.

У ублюдка даже не хватило смелости сделать это самому.

Кричу во всю глотку. Бью ногой назад, и моя пятка попадает ему в голень, после слышу стон боли, и хватка на моих руках ослабевает. Они послали дилетанта убить меня?

И вдруг я свободна. Меня больше никто не удерживает.

Оборачиваюсь. Там стоит Клаудио, мертвой хваткой сжимая горло мужчины. У мужчины длинная борода в желтых пятнах, безумные глаза, а одежда в засохшей грязи. Он беспомощно машет руками, глаза закатываются, пока Клаудио высасывает из него жизнь. Он не убийца, просто какой-то бездомный псих, беспричинно напавший на меня.

Клаудио протягивает руку, хватает меня за локоть и в следующее мгновение тащит нас с бездомным в переулок. Отпустив меня, Клаудио сворачивает мужчине шею и швыряет его на землю.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю закричать.

Мертвец. У моих ног лежит мертвый мужчина, и я даже не могу увидеть его лица, потому что голова повернута в другую сторону.

— Ты только что... убил человека у меня на глазах, — задыхаюсь я. Отступаю на несколько шагов и отворачиваюсь, чтобы не смотреть на труп.

Клаудио опережает меня, преграждая путь. Мы уже почти в конце переулка.

— Не имеет значения. Жена не может свидетельствовать против мужа.

Что ж, поверните направо, добро пожаловать в город сумасшедших. Ладно, подыграю.

Поднимаю левую руку и шевелю пальцами.

— Мы не можем пожениться. Ты не подарил мне кольцо.

Он сует руку в карман и достает коробочку. Открывает ее. Оценивающе смотрит на мой палец.

— Угадал с размером.

Я разеваю рот. В коробочке кольцо с бриллиантом, целая плеяда блесток, помещенная в чернильно-черный бархат.

— Ты... угадал? Как?

— Измерил твою перчатку, когда был у тебя в квартире на днях.

Ладно, допустим, это совсем не жутко.

— Это тогда ты оставил мне бумажник?

Его улыбка ужасает.

— Ага. И ты даже спасибо не сказала. Придется поработать над твоими манерами.

Делаю шаг назад.

— Будет ли дурной манерой послать тебя к черту?

Он придвигается ко мне.

— За это я тебя выпорю, да так, что ты никогда не забудешь, — он захлопывает коробочку и сует ее в карман. Затем хватает меня за запястье и тащит на улицу, где нас ждет лимузин с открытой задней дверцей. Я слишком потрясена, чтобы протестовать, когда он заталкивает меня в машину и садится рядом.

— Ты только что убил человека, — говорю я, и голос звучит высоко и пронзительно. — Я видела, как человек умер прямо у меня на глазах.

Клаудио захлопывает дверцу, и лимузин вливается в поток машин.

— Ты всегда так повторяешься? Потому что это может раздражать.

Я нахожусь на заднем сиденье автомобиля рядом с человеком, который только что совершил убийство.

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Воздух со свистом вырывается из моих легких, и я крепко сжимаю сиденье в отчаянной попытке успокоиться.

Клаудио смотрит прямо перед собой, ни о чем не беспокоясь. Он, как обычно, одет на миллион долларов. Серый костюм из шелка-сырца и темно-серый галстук. Его лицо так брутально красиво, что трудно оторвать взгляд. Как такая мрачная жестокость может жить за столь прекрасным фасадом?

Тяжело сглатываю и отползаю от него на другой конец сиденья. Он, кажется, ничего не замечает.

— Куда мы едем?

Он хмурится: — Я только что сказал тебе. Жениться.

Он действительно серьезен.

— Тебе не обязательно делать это, чтобы заставить меня молчать. Я бы не стала звонить в полицию из-за того парня, — слабо протестую я.

Он по-прежнему смотрит прямо перед собой.

— Я знаю. Мы женимся не из-за этого.

— Мы вообще не собираемся жениться, — усаживаюсь прямее.

Он качает головой и, наконец, поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и жестокая усмешка появляется на его красивом лице.

— Тогда жаль твоего брата.

— Ты бы не стал! —