Сладкое создание - С. И. Вендел

И теперь она моя. Моя.

В целом, определенно неплохой день.

Но, несмотря на чувство триумфа, его не покидало назойливое ощущение, что что-то не так. Даже для Белларанда, куда быстрее обычной лошади, путь обратно в Скарборо занял часы, особенно с двумя всадниками и двумя полными сумками. Все это время его невеста не проронила ни слова.

Он несколько раз спрашивал, когда солнце уже клонилось к закату, не хочет ли она остановиться, но в ответ на его учтивость получал лишь резкий взмах головы. Она сидела перед ним неестественно прямо, уставившись вперед. Ее щеки порозовели от ветра, но в остальном она была подчеркнуто бледна.

Аллариону это не нравилось. Она должна была сиять от тепла и радости. Ему также не нравилось, что у нее было всего две сумки. Когда он спросил, не хочет ли она взять что-то еще или остановиться по дороге, чтобы купить необходимое, в ответ получил лишь резкое покачивание головы.

Когда солнце скрылось, Алларион почувствовал, как похолодели ее конечности, хотя она снова отрицательно мотнула головой. С трудом сдерживая желание закатить глаза и не желая прослыть фэйри, который позволил своей невесте замерзнуть, он снял с плеч плащ и укутал ее в дорогую ткань. Та почти полностью поглотила ее, но Алларион не упустил, как ее напряженные плечи слегка расслабились под теплом.

Ему нравилось видеть ее в своей вещи. Скоро она начнет пахнуть им — а еще лучше, ее собственный аромат пропитает дом, просочится сквозь половицы и коснется балок под потолком.

Алларион понимал, что плащ между ними — к лучшему. Мысли о ней в его доме, наполняющей его смехом, ароматом и самим своим присутствием, уже заставляли его член напрягаться от интереса. А близость ее тела, прижатого к нему, разжигала его черную кровь, и все его силы уходили на то, чтобы сосредоточиться на дороге, а не на теплой, манящей женщине, сидящей у него практически на коленях.

О ее роскошных формах он, конечно, знал. Они неизменно притягивали его взгляд — тяжелые округлости груди, соблазнительные изгибы бедер, тонкая талия, будто созданная для того, чтобы ее обхватить. Но знать — одно, а чувствовать ее всем телом — совсем другое.

Он не позволял себе исследовать ее — не без ее разрешения и не в сгущающихся сумерках, когда они приближались к Скарборо. Но, боги, как же его клыки ныли от желания ощутить каждый ее изгиб, каждую выпуклость…

И поскольку его магия, сконцентрированная внутри после долгого отсутствия в поместье, бушевала, а инстинкты яростно требовали взять, завладеть и вонзить зубы — что могло бы ужаснуть и озадачить даже его самого — Алларион все же позволил себе наклониться и вдохнуть глубоко аромат ее волос.

Он наполнил легкие ее запахом, и сладость, подобная магическому экстазу, разлилась по его венам. Это было так же сладко, как и она сама — легкие ноты меда и ванили, смешанные с ее естественным, женственным ароматом. Он не понимал, что именно в этом запахе сводило его с ума — то ли ее человеческая сущность, то ли новизна, то ли что-то совсем иное.

Что бы ни влекло его к ней, он оказался в ловушке — и не желал свободы.

Его планы пока приносили плоды, и ему оставалось лишь надеяться, что удача не отвернется.

По мере приближения к поместью нетерпение Аллариона росло. Уже сгустилась кромешная тьма, луна поднялась над деревьями, а звезды мерцали на бархатном небе. Возможно, стоило остановиться на ночь, но Алларион безоговорочно доверял Белларанду и зрению единорога.

Они были так близки — и Алларион жаждал показать ей новый дом.

Он еще не был закончен и уж точно не был идеален, но теперь, с ней, он надеялся вскоре завершить работу. Наполнение дома и земли магией требовало времени: местная магия и его собственная должны были сродниться. Постепенно они начинали действовать как единый контур, подобный тем, что в землях фей, распределяя бремя волшебства.

Алларион надеялся, что скоро сможет включить Молли в этот контур. Как человека, рожденного на этой земле, она, по его мнению, должна была смягчить связь. Вряд ли она когда-нибудь сможет управлять магией, как фэйри, но на его земле, соединенная с ним и Белларандом через магию, она станет частью их системы. Когда-нибудь он мечтал добавить в контур и Равенну — тогда вместе они смогут создать безопасное убежище вдали от земель фэйри.

Наполнение дома своей магией привело к неожиданным последствиям. Сам дом начал обретать сознание. Некоторые строения в землях фэйри, а также деревья и даже озера, как известно, обладают подобным свойством. По мере того как Алларион вкладывал в дом магию и проводил необходимые восстановительные работы, его удивляло, как быстро заброшенное поместье пробуждалось и принимало новую форму — но это не вызывало у него отторжения.

Еще одно звено для их контура.

Он очень хотел, чтобы Молли понравился дом и его старания — и чтобы дом принял ее.

Алларион почувствовал момент, когда они пересекли границу поместья. Они миновали плотные слои его защитных чар, и магия обволокла их, словно тончайшая паутина. Молли содрогнулась в его объятиях и впервые оглянулась по сторонам.

— Успокойся, — мягко сказал он, — это просто мои защиты. Теперь мы в моих владениях.

Она резко кивнула — не то чтобы это сильно отличалось от прежних покачиваний головой, но все же прогресс.

Дорога мелькнула быстро: Белларанд уверенно выбрал знакомую тропу, углубляясь в лес поместья. Деревья и папоротники лениво шелестели, приветствуя их возвращение.

Алларион призвал магию, и фонари вдоль главной аллеи к особняку вспыхнули. Мягкое сияние разлилось между стволов, и по мере приближения он ощутил, как Молли выпрямилась в седле — как раз когда деревья поредели, а дорога стала ровнее. Голубоватый свет фонарей ложился на землю круглыми лужами, освещая их путь домой.

Копыта Белларанда зашуршали по гравию, когда они поднялись по пологому склону к самому особняку. Дом возвышался над ними, и по мысли Аллариона зажглись несколько ламп и светильников в достроенном крыле. Огоньки в окнах стали стражами во тьме, зовущими их из диких земель под кров.

Молли запрокинула голову, разглядывая четырехэтажный особняк с двумя башнями — южной и восточной — и парадной лестницей, ведущей к дверям на втором уровне. Ее человеческие глаза вряд ли могли различать многое в темноте, даже при свете фонарей, но Алларион все равно ждал возгласов восхищения или хотя бы одобрения.

Этих звуков так и не последовало.

Она молчала,