Кровь Десяти - Рия Райд

Питер ушел, и они преследовали следующие два дня.

Все что угодно, мистер Адлерберг. Я стану вашей и отдам вам все, что попросите. Я буду должна вам до конца жизни.

Глаза были бледно-голубыми, почти прозрачными за пеленой слез, когда в Конгрессе она стояла перед ним на коленях, намертво вцепившись в его рукав. Питер впервые увидел Корнелию в ее резиденции на Родосе, и тогда ее гордая хладнокровность поразила его даже больше, чем их с Лукасом ловушка. Корнелия была как горная вершина, – одна из тех, в которых издалека терялись очертания резиденции Нозерфилдов, – ледяная, неприступная и ослепляющая, стоило упасть на нее лучам солнца. Она не оглянулась, когда Питер назвал ее kioti[26], ее взгляд не выдал даже отголоска волнения, а пульс был ровным и будто даже намеренно замедленным, стоило Питеру задержать ее ладонь у своих губ чуть дольше, чем требовалось по этикету. Корнелия не обладала даже базовыми навыками самозащиты, но едва Мария рванула к ней, пытаясь завладеть ее сознанием, она, не медля ни секунды, тут же кинулась в ответ. Корнелия дралась, как дикая кошка, – безумно, отчаянно и смело; она смеялась Питеру в лицо, надменно и с нескрываемым, издевательским азартом, когда миротворцы Конгресса скрутили его руки за спиной. «Вы осуждаете меня, милорд Адлерберг? – почти кричала она, и ее восторженный голос отлетал от стен вибрирующим эхом. – Ничего личного, мы с вами как никто другой понимаем, как важно защищать семью, не так ли? Сегодня я защитила свою». Она была безупречна в своем абсолютно безумном, отчаянном бесстрашии, ее глаза пронзали его с вызовом и почти презрительной гордостью, и вплоть до заседания Конгресса Питер никак не мог решить, какое из чувств к Корнелии сильнее – ненависть или же восхищение.

А потом эти же глаза смотрели на него с таким опустошением, ужасом и болью, что несколько мгновений он перестал чувствовать биение собственного сердца.

Пожалуйста, милорд Адлерберг, спасите моего брата, и я отдам вам все что угодно. Пожалуйста, Питер. Пожалуйста, Питер, пожалуйста.

Он едва не задохнулся от подступающей ярости.

Когда Питер вышел из полуразрушенного здания Конгресса, он не видел ничего, кроме серой пыли и белесого утреннего тумана, через который пробивались первые рассветные лучи. А потом перед его лицом – меньше чем в футе – вновь возникла Корнелия, и он замер, пытаясь осознать, не привиделось ли ему ее бледное, как у мертвеца, лицо с потрескавшимися и посиневшими от холода губами. Ее глаза были красными и сухими, в растрепанных, спутанных волосах виднелась засохшая кровь – очевидно, не ее, с необъяснимым облегчением подумал Питер, – но Корнелия все еще была прекрасна и, что самое главное, она все еще была жива. В отличие от его сестры, которую Питер не успел спасти, вытаскивая из Конгресса Лукаса Нозерфилда.

Пожалуйста, Питер, пожалуйста.

О да! Корнелия Нозерфилд определенно была живой.

– Милорд Адлерберг, – прошептала она, потянувшись к нему. – Питер…

– Прочь из моей головы! – прикрыв глаза и прогнав ее навязчивый образ, еле слышно процедил Адлерберг. Как и тогда, ему захотелось схватить ее за горло и душить, пока он не заставит отдать ее то, что ее семья забрала у его семьи. Пока Вениамин Нозерфилд не вернет долг. Жизнь Незерфилдов за жизнь Адлербергов. Кровь за кровь, как и полагалось в Лиделиуме.

– Питер, пожалуйста…

Как жаль, что Вениамину Нозерфилду плевать на семью.

– Прочь!

– Все что угодно, милорд Адлерберг. Я стану вашей и отдам вам все, что попросите.

Стану вашей. Стану вашей. Стану вашей.

– Прочь! – почти закричал Питер.

– Милорд Адлерберг?

Питер вздрогнул, открыл глаза и оглянулся. Он снова оказался на Кальсионе. Шумные волны тихо шипели и разбивались о скалы где-то за спиной, а Корнелия, стоящая напротив него, была настоящей. Безупречная, как и всегда, – ее волосы больше не вились в беспорядке, а лежали собранными вокруг головы в свободную прическу. На ней было теплое синее платье с серебряными извилистыми вставками вдоль талии и линии плеч и такой же плащ из гладкой бархатной ткани без рукавов. Ее лицо казалось бледным, но не больше, чем обычно, а глаза – бездушными и ледяными, словно ее душа осталась похоронена под рухнувшими сводами Конгресса.

Ее глаза были такой же ложью, как и она сама. Питер чувствовал ее страх, когда Корнелия подала ему руку.

– Мисс Нозерфилд, – сглотнув, хрипло констатировал он.

А потом улыбнулся, намереваясь сполна отдать то, что она от него и ждала, – месть.

Они не разговаривали всю дорогу от нейтральных земель Конгресса. Это было меньше часа, но под конец этого времени Питер был готов вздернуться от тоски. Пока Корнелия сидела в другом конце салона, уткнувшись в окно и избегая даже его случайного взгляда, он трижды проклял Эндрю, который не только обременил его самой жалкой миссией во вселенной, но и не выходил на связь уже около суток. При наихудшем раскладе прибыть в первый из пунктов назначения они с Муной должны были уже около пяти часов назад, но все сообщения, отправленные Питером за это время, так и остались без ответа. Он надеялся, что Хейзееру повезло больше, но Алик, тут же отозвавшийся на его сигнал, оказался еще более встревоженным и сообщил, что также не получал никаких вестей.

Все это не к добру, мрачно подумал Питер. У него было крайне паршивое предчувствие.

– Желаете сассинских моллюсков, мисс Нозерфилд? – предложила операционка Корнелии.

Корнелия обернулась к ней в полном недоумении.

– Нет.

– Сассинских моллюсков в ченьшуанском соусе?

– Нет.

– Как насчет сассинских моллюсков в кисло-сладком?

– Я ненавижу сассинских моллюсков, – известила Корнелия.

– Милорд Адлерберг сообщил, что вы скучаете по дому, – почти обиженно сообщила операционка, – и велел предлагать вам исключительно Родосскую кухню.

Питер намеренно отвернулся, словно не имел никакого отношения к этому разговору, когда взгляд Корнелии впервые за последний час устремился в его сторону. На самом деле все было не совсем так. Всю дорогу от Кальсиона до земель Конгресса Корнелия упорно игнорировала его присутствие, а потому Питер велел операционке каждые десять минут подходить к ней с новыми предложениями. Вывести ее из себя было делом принципа. Если она думала унизить его с помощью пренебрежительного безразличия, он достанет ее радушным гостеприимством. Еда – только начало.

– Передайте мистеру Адлербергу, что родосская кухня не состоит из одних моллюсков, – донесся до него слегка раздраженный голос Корнелии.

– Разумеется, нет, мисс Нозерфилд, – спешно заверила операционка. – У нас найдется все, что пожелаете. Ранкельский таркун, изысканное мясо…

– Нет.

– Калимандрийский краб?

– Я не…

– Запеченые овощи по-фонтенийски?

– …голодна, – закончила Корнелия.

– Карпаччо из чуханьмона?