Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста - Омар Кабебас

потом свернуть в горы, к ущельям и вершинам гор и т. д. …И опять мы не спали. Ну как заснуть при таком ужасном напряжении, когда в руках держишь оружие, которое не знаешь куда пристроить. У меня, к примеру, был громадный револьвер, который я сюда вот засовывал и который мне чертовски мешал…

Я был худющим, и проклятый револьвер бил по моим костям. И вот около 4 часов утра началось: «Тихо, товарищи, тихо, просыпайтесь!..» Мы открывали сумки из толстого пластика, производя при этом сильный шум…, а делать это нужно было легонько, а то четыре или пять подобных сумок, открытых разом, создают такой шум, что слышно и на дороге, и в соседнем доме. Мы собрали вещи и… «Прикрывайте фонарики, а батарейки отсоедините, а то они иногда и сами включаются». Один из них так и включился, потому что кто‐то случайно задел кнопку, сдвинув ее вперед. Итак, мы все упаковали, надели рюкзаки и вышли наружу… Нас было пятеро. И здесь, как только я вышел из этого дома, началась моя голгофа. Начался новый этап моего физического существования, новый этап в формировании моей личности, ее созревания, в развитии моих убеждений, новый этап во всем. Абсолютно во всем, поскольку с этого момента я пережил целый ряд ощущений – от самых прекрасных до самых низменных, – через которые в подобных условиях проходит каждый человек.

«По пути не делайте шума» – вот первое, что нам сказал крестьянин-проводник, и я увидел, как он нырнул в густой непроходимый лес. Ну, посмотрим, что это за лес, подумал я, поскольку именно я шел сразу за ним. Однако дороги‐то не было.

Передо мной был густой и непроходимый лес, а крестьянин не возвращался. Причем мне он не сказал, дескать, подождите, хотя я его вроде как остался поджидать. И идти было некуда, и крестьянина нет… «Так где же товарищ?..» – «Не знаю… ушел туда вот и… еще не появлялся…» Я же видел перед собой только одну глухую стену, огромное препятствие… И сколько ни всматривался, ничего больше не видел. А вдруг он вышел вон там, а я здесь стою… Но я считал, что там нельзя пройти. «Эй, чего задумался, вперед…» Я пытался сделать хоть шаг, но ничего не видел. Да и возможно ли вообще идти по этому непроходимому лесу? И все же, хотя и с трудом, я продолжал двигаться, раздвигая ветви там, где уже прошел проводник. Здесь я увидел сухое русло ручейка… А лес кругом и повсюду – и наверху, и внизу, и по бокам… Лес и лес. Ну что же, раз так, сказал я и… тут же заблудился, потому что проводник углубился еще дальше. Я пошел быстрее. Я падал, и рюкзак, который я нес на плечах, бил меня по спине. А поскольку там меня величали Эухенио, то мне кричали: «Эухенио, погоди!» – и этим мы поднимали много шума. Все мы шли, издерганные тем, что я не видел нашего проводника, а, чтоб его… Он где‐то затерялся и ушел от меня, поскольку я не мог и подумать, что тут возможно пройти. Ведь я‐то представлял себе, что мы будем идти по какой‐нибудь тропинке. Я не знал, что такое лес… да пропади он пропадом… Да ты понимаешь, что это такое? Я – нет. И вот один из нас уже упал, запутавшись в чем‐то, а другой потерял ботинок. Все вокруг было темным, и мокрым… и обжигающе холодным. Таковы горы… А эти проклятые заросли кустарника размером с дом! Нет, то еще не были громадные деревья, хотя уже пошел густой лес, который на горе был вырублен и теперь прорастал вновь… Высокие, выше домов деревья, обвитые лианами, большие и малые переплетающиеся вьюнки, травы, все-все зеленого цвета… Да, там и сам станешь зеленого цвета. Ты будто бросаешься в зелень, в растущую траву, словно при прыжке в воду, когда разбиваешь поверхность воды, или как при ходьбе, когда рассекаешь воздух…

Понятно, что этот крестьянин умел там ходить, и он все больше удалялся от нас. А мы… мы только и могли сказать, что он, дескать, сукин сын… Мне мешало буквально все. И рюкзак, который я волок за собой… Падал я вместе с ним, и он сваливался с меня. Я его вновь надевал, закидывал за спину, и он натирал мне шею. А когда одно плечо уставало, я перекидывал рюкзак на другое и стремился идти вверх, спрашивая себя, как же здесь прошел этот?.. Да как же я здесь пролезу с рюкзаком, если у меня руки‐то заняты? Я даже не помню, нес ли я рюкзак или волочил его. В конце концов он у меня выскальзывал… И тогда – быть того вроде не могло, но я хватал рюкзак вот так вот снизу и пытался подняться, а он опять выскальзывал… Это было не шуточным делом – держа рюкзак, подняться вверх в гору… А этот «козел»… Я даже не слышал, где же он… И тогда мы стали переговариваться между собой. «Брат, я так думаю, что это не здесь…» – «Эухенио, Эухенио, эдак мы заблудимся!» «Я думаю, что здесь он не проходил…» – «Эухенио, а не остался ли он сзади?» – «Нет, брат, я вижу, что он здесь проходил…» – «Да ты откуда знаешь? Или ты уже сживаешься с лесом?..» – «Парень, я это чувствую… глянь-ка, глянь…» – «Ага, похоже, что он здесь проходил…» (там был ясно виден большой след.) Но тут вернулся крестьянин. Он был явно обеспокоен происходящим, но исполнен уважения к человеку из города: «Товарищи, даже там я слышал ваши крики». Ясное дело, что если я его и не видел, то он все слышал. Он слышал и шум и возню… Ведь с самого начала мы, что называется, утратили осторожность, и тут‐то крестьянин и вернулся. Дескать, товарищи, вы слишком шумите и вообще поспешите-ка, а то рассвет застанет нас здесь и тогда гвардия обнаружит и уничтожит нас. Это нам‐то, да еще и спешить! Ведь мы как потерянные плелись за ним! К этому времени мы уже промокли, и часа два шли, ощущая себя очень и очень не в своей тарелке.

Наши руки были покрыты тонкими кровавыми порезами (Правда, не слишком кровоточившими.) Но были в крови, и колючки чичикасте впивались в нас. А этот хренов крестьянин, думал я, да он же ничего не чувствует. И пытался развести ветки руками. Но тут вдруг напарывался лицом на колючку чичикасте и просто не знал, то ли чуть задержаться, то ли плюнуть на все это. И так вот