Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста - Омар Кабебас

координаторские функции. Таким образом, массы сами выдвигали из своей среды лидеров, которых мы связывали между собой. Так зарождалось народное движение на городских окраинах. Но РСФ уже не имел к этому никакого отношения, А людей с городских окраин, которые были привлечет к работе, мы даже начали внедрять в профсоюзы Леона и таким путем сами проникали в них. Все эти профсоюзы ныне входят в СЦТ, а из выдвинувшихся в то время профсоюзных лидеров некоторые и сейчас на руководящей работе в отделении СЦТ в Леоне… Да, это те же самые люди… В общем, прекрасное было время.

VI

Есть одна вещь, которая оказала на меня большое влияние и всегда наполняла радостью. Видишь ли, я всегда повторял то, что как‐то сказал в 1974 г.: если гвардия меня убьет, то, только разворотив мне выстрелами лицо, они сотрут с него посмертную улыбку. В этом я клялся, так как ощущал, что к тому времени принес гвардии, врагам, империализму столько вреда, что и убив меня, было бы уже невозможно восполнить ущерб, причиненный им. Понятно?

Когда я уходил в горы, то шел туда твердый духом и без каких‐либо сомнений, хотя подчас говорить так некрасиво. Я уходил в горы, зная, что за моей спиной – СФНО, а следовательно, я не одинок. Я также знал, что, покидая Субтиаву, я оставляю после себя целое поколение студентов, которому я привил, – и это самое главное, даже если здесь я грешу недостатком скромности, – мою собственную заряженность на борьбу.

Дело было в том, что позднее студенческое движение распространилось на все департаменты страны. Причем некоторые из привлеченных нами в Леоне студентов начинали в своих департаментах политработу на бедняцких окраинах городов, и именно они стали первыми связными региональных подпольных комитетов, которые СФНО создавал по всей стране.

Так вот, повторяю, я уходил в горы в абсолютной, уверенности, что или погибну или вернусь с победой, чувствовал себя так в основном потому, что оставлял после себя Субтиаву. А к тому моменту, когда я уходил в горы, Субтиава уже была сила.

Ведь первые выступления народных масс начались в 1972 или в 1973 гг. А до того манифестации были только студенческими. Припоминаю, как однажды мы провели демонстрацию – сейчас уж и не сказать, в связи с чем, в которой слились вместе потоки демонстрантов из университета и из Субтиавы, где мы смогли поднять массы (в ней принимали участие и представители с других городских окраин). Выступления масс в Субтиаве, как всегда, были впечатляющими. Из Субтиавы к кафедральному собору ведет одна прямая улица, и мы, студенты, выходившие из университета, и субтиавцы, двигавшиеся со своей окраины, должны были соединиться в парке перед собором.

Мы обратились к индейским корням субтиавцев и, питая их, старались перенести в день сегодняшний традиции стародавней борьбы Адиака, напомнить индейцам, как их грабили и подавляли, как либералы и консерваторы отбирали и вырывали у них землю и что Сандино восстал против всего этого так же, как ранее восставал Адиак… Мы говорили о буржуазии, которая над ними господствует. Так вот, когда субтиавцы выходили на демонстрации, то еще до начала звучали их атабали. Знаешь, что такое атабаль? Это такой барабан. Так вот, первоначально по всей окраине расходились комиссии под примерно такой перестук барабанов: паранган-пангаран, паранган-пангаран… Звук был глухой и серьезный. Нет в нем ни веселья, ни грусти, а только напряженная призывность: паранган-пангаран-паранган-пангаран-паранган-пангаран… Люди с барабаном не смотрят по сторонам, идут молча, выпрямившись, и только звучит: паранган-пангаран-паранган-пангаран… Жители высовываются из домов, выглядывают из-за заборов, из-за развешенного для просушки белья… Тогда‐то и появляются те, кто громко выкрикивает: «В семь вечера на площади! В семь вечера на площади!..» И местные жители, которые уже стали сандинистами, знают, что это призыв. Они собираются на площади, где организуют небольшой митинг, и оттуда выходят на Королевскую улицу – так называется та знаменитая в Леоне улица, что ведет к Центральному парку. Впереди демонстрации субтиавцев атабали. Так они и шли: атабали, за атабалями – организаторы выступления, а уже за ними все остальные индейцы. Первым среди организаторов демонстрации шел тот самый мужчина, ну, который с похорон.

Вид марширующих субтиавцев был впечатляющим: бой атабалей (паранган-пангаран-паранган-пангаран), окаменевшие индейские лица с приглаженными волосами, – лица, исполненные серьезности, но не грустные и не выражающие горечь, а преисполненные яростным чувством сознания начинающего расправлять свои плечи угнетенного люда. Между ритмом барабанного боя и этими лицами, между ритмом и маршем, между ритмом и лицами чувствовалось полное единство. Не скажу, в чем состояло это единство, видимо, в общем облике индейцев, марширующих и выкрикивающих лозунги, но без шумного веселья, как у студентов с их издёвочками и выдумкой. У индейцев все было проще. Один из них выкрикивал: «Какой ты избрал путь?» И все, серьезно вглядываясь вперед, отвечали: «Тот, что Сандино указал!» Их тон был напряженным, и это внушало уважение и начинало пугать буржуазию, потому что это был голос пробуждающегося индейца, восстающего, который вновь обретает Сандино, соединяя его с борьбой против эксплуататорского общества. Когда же видишь сотни вот так вот марширующих, исполненных серьезности индейцев – женщин и мужчин, детей и стариков, толстых, коренастых, длинных, сильных и неотесанных, – то представляешь себе, что марширует не только Субтиава, а это идут индейцы всей Латинской Америки. Индейцы Боливии, индейцы Перу, индейцы Чили. Те, что добывают медь, олово, работают на каучуковых плантациях. Когда видишь подобное, то начинаешь думать, что все это происходит не только на Королевской улице Леона, а что в тот же самый момент индейцы маршируют по Андам, через всю Латинскую Америку. Что они твердым и уверенным шагом идут в будущее. Вот почему я, уходя в горы и понимая, что меня могут убить, также знал, что этот марш индейцев против колониализма, против империализма. Что этот марш народов, наконец, стал или мог стать точкой отсчета, началом конца эксплуатации наших стран.

Стало быть, если убьют меня, ну и пусть! Да, да, да! Ведь я знал, что на моем счету уже числилась Субтиава.

Субтиава походила на незатухающий костер, поскольку к этому времени мы уже «нашли» огонь. Дело в том, что мы проводили линию на укрепление боевого настроя масс, о чем я говорил тебе раньше. Потому «огонь» и разрастался. Но я рассказываю не об огне политическом в фигуральном смысле слова – хотя он возрастал, – я имею в виду огонь как явление природы. Начинали мы с демонстраций со свечами. Затем нам пришла идея, чтобы каждый студент нес ветку окоте. А достать ее было трудно, потому что