Системный рыбак 19 - Сергей Шиленко

Я вдохнул густой воздух, пустил Пустоту в зубцы и сделал выпад.

Воздух у горла зверя дрогнул. Пять наконечников возникли прямо в нём, уже под серебристой шкурой, и вышли наружу с другой стороны шеи. Налёт даже не треснул снаружи. Зверь сделал ещё шаг, потом передние лапы подломились, и он рухнул на бок.

Зато рывок прошёл через больные каналы, прострелив правую руку от кисти до плеча. Я зашипел сквозь зубы и стоял, пока боль не отпустила хотя бы до локтя.

Попал. Одной рукой, с больными каналами, за четыре шага. По ту сторону брони, сам.

Ближний бок шеи остался гладким, тогда как на дальнем темнели пять круглых дыр в ряд, на одинаковом расстоянии. Нож так не бьёт, обычное копьё тоже. Первый же ловчий, наткнувшись на этот след, вспомнит, о каком копье кричал в ямах глашатай. Нести такую тушу наверх нельзя, даже в перстне.

Острогу я отпустил обратно в слот. На освободившейся ладони распустилось фиолетовое пламя, узким языком. Я провёл им по туше от головы до хвоста. Налёт вспыхнул серебряными искрами, пластины затрещали, и секунд через десять на полу осталась только горсть серого пепла. Пепел я разворошил сапогом.

Карман дальше сужался в штрек, а тот через тридцать шагов упёрся в тупик. Под ногами шёл голый камень, ниже уже некуда. В стенах тускло поблёскивали жилы; серебристая дымка висела между ними так густо, что факел здесь был бы лишним.

Тупик оказался круглой пещерой шагов восьми поперёк, с низким сводом, до которого я мог достать рукой.

По стенам шли рыжие рудные жилы цвета старой ржавчины и чёрные, с маслянистым отливом. В обеих тянулись прожилки металла, серебряно отсвечивая сквозь дымку.

Давление легло на плечи, едва я переступил порог. Тяжёлое и неподвижное, как в камере Безмолвного Истока. С каждым вдохом в груди теплело, отчего зародыш отзывался ленивым поворотом.

Жила сказал, что демон здесь выдерживает сутки. Тут, у самого дна, я бы и суток ему не дал. А мне лучшего места во всём городе не найти.

Присев на корточки посреди пещеры, я пустил Журчание.

Стены поплыли, обросли серой толщей. Над чёрными жилами Пустота стояла густо, но рыхло, вся в просветах. У рыжих она сгущалась плотнее. Над широкой рыжей жилой, выходившей из пола у дальней стены и уходившей наискось под свод, толща почти затвердела. Проведя по ней вниманием от пола до свода, я не нашёл ни одного просвета.

Вот она. Металл, выросший в такой толще, ляжет в маску и сегменты врат, ничего не потеряв по дороге.

Начал я с пола. Под самым выходом жилы прожёг узким пламенем жёлоб, длинный, в два пальца шириной и в палец глубиной. Камень под фиолетовым огнём рассыпался сухой серой пылью, которую я выдувал из жёлоба. Потом положил ладонь на жилу.

Пламя вошло в рыжую породу. Та хрустнула, пошла трещинами и осыпалась серым прахом, оставив прожилки металла висеть в воздухе тонкими нитями. Они покраснели, затем побелели и собрались в капли. Набухая, капли одна за другой стекали по стене в жёлоб. Металл растекался от края до края без пузырей, постепенно темнея на глазах.

Когда полоса потемнела, я подцепил её ножом и подкинул на ладони. Гладкая, тёплая, длиной от запястья до локтя. По поверхности бежала тонкая серебристая рябь, а края вышли без раковин и шлака.

Хороша.

Полоса ушла в перстень. За ней вторая, тоже без раковин.

На третьей правую руку дёрнуло. Каналы от груди до пальцев вспыхнули разом, хотя пламя шло через левую ладонь, и огонь рванулся вбок. Язык лизнул стену в стороне от жилы, выжигая чёрную проплешину.

— Плавишь, как подмастерье, которому впервые доверили горн, — проворчал Вульфрам. — Кто ж так льёт? Половину жилы спалишь.

— Рука, — процедил я.

— Рука у тебя одна, а жар ты гонишь на две. Убавь. Узким языком и короткими заходами. Металл никуда не денется.

Ворчит, а ведь прав.

Пламя у меня питается душой и резерва не просит. Держать его мешают только каналы. Я убавил пламя до языка в полпальца и прижал к прожилке у самого края жилы. Капли пошли медленнее, зато больше не брызгали на стену. Как только в канале начинало жечь, я убирал ладонь и ждал, пока жжение уйдёт из локтя. Секунд десять, иногда двадцать. Потом снова.

Вскоре ладонь сама нашла ритм, двигаясь к камню и обратно. Полосы темнели в жёлобе, ложились в перстень одна к одной. Мне это нравилось. Воздух ничего не отнимал, Пустота держалась у прежней кромки. Рёбра ныли по-прежнему, правая рука так и висела, но жжение в паузах уходило быстрее, чем наверху.

Жила уходила в скалу, и я шёл за ней. Пещера у дальней стены вытянулась в проход, проход углубился на десяток шагов. В конце его, где жила загибалась вверх и пропадала в своде, я остановился и выжег себе келью.

Вот это мне понравилось больше всего. Пламя широким веером снимало камень слой за слоем, пыль уходила в проход. Пол я выровнял так, что на нём не осталось ни бугорка, и прошёлся по нему ладонью. Тёплый и гладкий, ладонь ни за что не цеплялась. Длина как раз, чтобы лечь во весь рост и не упереться головой. Высота, чтобы встать, не пригибаясь. Вход в келью я оставил узким, шириной в плечо.

Своё. Первое по-настоящему своё место в этом городе. Без Шарга за стеной и без гончей у ног.

Отцовский перстень оказался забит до отказа. Внутри лежали две туши и ряды полос металла, так что ещё одна уже не помещалась. Последнюю я положил на пол у стены. На маску хватит.

Сегментов врат пушистикам тоже хватит, и для маски останется металл. Прежде весь мой запас умещался в шесть нечистых пластинок, которые ушли на голос. Сегодня полный перстень.

Место есть, металл есть, только вход открыт любому, кто спустится по моему следу. Гончие Пепла найдут проход, а за ним келью и меня. Далеко наверху, в нише у ствола, горела жёлтая свеча; зарубок на ней становилось меньше.

Сначала маска.

Прежде чем снимать её, я открыл окно Системы и прошёлся вниманием по округе. Вокруг пусто: ни одного живого существа в пределах восприятия, кроме тех, что сидят у меня в голове.

Маска сошла с лица, по коже прошёл холодок. Марево Рамзи растаяло вместе с тяжёлыми надбровьями.

— Наконец-то! — Вульфрам ожил мигом, можно подумать, всё это время сидел у двери