Формула влечения - Ольга Вечная

— Так... ты любишь целоваться? — голос становится тоньше.

— Кто-то не любит? Механизм данном процесса давно известен и объяснен биологически. Ты либо пользуешься своей физиологией, либо нет.

— Ну да, ну да. — Она отворачивается и почесывает лоб. — Физиология.

— Кстати, мне всегда казалось, что ты остроумная, забавная и симпатичная. Я не считал тебя снобкой, плебейкой или еще кем-то, — бросаю камень, фигурально выражаясь.

— Симпатичная и только?

— Все же докопалась.

Она возмущенно разводит руками.

— Ты была моей студенткой, Карина, я никак тебя иначе не рассматривал, это было бы непрофессионально.

— Рассматривал: как объект лютой ненависти.

— С чего ты это вообще взяла?

— С экзаменов.

Собираюсь спросить, почему она все время попрекает меня экзаменами, но к нам вновь подходят и приходится прерваться, чтобы ответить на несколько общих вопросов.

— Видишь, все от тебя без ума, — произносит она, когда мы снова остаемся одни.

А потом меняется в лице.

— О нет. Дан... Дан...

— Что такое?

Я прослеживаю ее взгляд и вижу Игоря Мусина. Своего новоиспеченного тестя.

Глава 26

Карина

Данияр встает прямо передо мной.

Загораживает от отца или же... отца от меня? Неважно и разбираться нет времени. Он выставляет себя амортизатором между двумя неустойчивыми системами, что очень вовремя. Потому что мозг словно отключается. Я упираюсь расфокусированным взглядом в черную водолазку мужа, голоса вокруг сливаются в сплошной гул, при этом я отчетливо слышу:

— Твоя паника нас спалит к чертовой матери.

Голос у Данияра за годы преподавания поставлен профессионально, в этой чудесной фразе не теряется ни единого звука.

Внутри море, оно предчувствует шторм, бултыхается, не дает найти опору под ногами.

— Он не должен здесь находиться. Это не логично. Я же просчитала. Я... ошиблась, Дан.

Его глаза устремлены ко мне, и на мгновение кажется, что кроме них ничего больше не существует. Хочется оказаться под одеялом и под мужем в темноте, чтобы были лишь биологически ценные поцелуи наощупь и искусственно разогнанное ими влечение.

— Карина, как мне себя вести? — Его должно быть страшно бесит мое смятение. — Приди в себя. Я не экстрасенс, а твой отец славится противоречивым характером.

Он прав. И он не виноват, что у меня не дом, а руины. Я прижимаю руки к груди, чтобы унять море, и направляюсь к отцу.

— Я все решу, погоди...

Дан мгновенно обхватывает запястье и задерживает, я тут же вскидываю глаза и усилием воли не разрешаю себе вырываться.

— Что?

— Мы решим, — чеканит. Сверлит взглядом, еще немного, и насквозь дыра будет.

Ладно.

Ла-адно!

— Ты прав, будет неправдоподобно, если я пойду одна. — Аж голову кружит.

Боже мой. В теории это казалось легче.

Я машу папе, и веду к нему Данияра знакомиться. Море внутри уже розовое, на его дне рана открылась и кровит. Больно, когда обнимаю папочку за шею и чувствую, как он едва ощутимо сжимает меня в ответ, словно не уверен, разрешено ли ему все еще.

Кто-то поднимается на сцену и берет микрофон, который издает противный скрип, мы отходим ближе к выходу, где прохладнее, но и значительно тише.

Использую заминку, чтобы хоть как-то взять себя в руки.

— Папа, это Данияр Аминов, может, ты о нем слы...

— Разумеется, — перебивает отец. Интонации высокие, словно тот ужасно волнуется, и волнение его просачивается в меня. — Кто ж не слышал об Аминове? Все только о нем и говорят.

— Надеюсь, вы преувеличиваете, — вежливо отвечает Данияр. Явно перешагивает через себя и действительно старается. Пусть и ради денег, но спасибо ему за это огромное. — Вот о вас я точно наслышан, и рад, наконец, познакомиться, — протягивает руку, папа ее неуверенно пожимает.

Смотрит на Дана снизу вверх, и в этот момент в глаза бросается несвежесть его рубашки, заломы на неглаженом пиджаке, оторванная пуговица, след от мела... я растерянно гадаю, где он нашел мел, в аудиториях давно пишем маркерами.

Раньше за внешним видом отца следила мама. Он же не ходит в университет вот также? Холодею от мысли, что студенты над ним потешаются.

— Получается вы, ребята, поженились. Вот так сюрприз... А когда была свадьба? — судя по интонациям, его осеняет. Отец краснеет до кончиков ушей, и пока Данияр называет дату (к счастью, это делает Дан, потому что я, кажется, навсегда лишилась дара речи), папа достает мобильный. — Я не видел сообщения... — торопливо листает пальцем. — Я бы не пропустил... не мог пропустить... моя девочка, моя Кариша...

Душа катится булыжником вниз, в кожу врезается миллиард игл.

— Пап, мы никого не приглашали. — Ненавижу себя. — Сейчас так делают — женятся тайно, а потом уже рассказывают родственникам.

Ненавижу всем сердцем.

— То есть, — он запинается, — я не пропустил? Вы просто не посчитали нужным? — растерянно опускает телефон.

Море внутри — полностью алое, у меня внутреннее артериальное кровотечение.

— Это моя ответственность, — говорит Данияр, чуть склонив голову.

Следует заминка.

Наверное, он и раньше прикидывал в голове, что сказать моему отцу, но происходящее настолько гадко, что язык отнялся. Либо ему было совершенно плевать, и он импровизирует.

— Мы действовали из соображений безопасности, — продолжает. — В таких случаях я всегда выбираю закрытость. Но мы планируем сделать праздник позднее, собрать всю семью.

Лицо папы красноречивее любой лирической поэмы — он растерян и унижен. Сколько раз я видела его таким? Когда расчеты терпели крах, а его самого отодвигали на второй план, отказывали в публикациях. Опять же разрыв с мамой. Все ее обидные слова, словно стрелы ядовитые, так и торчат в нем до сих пор, заставляя больше прежнего сутулится.

Папа, да этот брак не по-настоящему! Неужели ты решил, что я вычеркнула тебя из жизни?

Но вслух произношу:

— Пока никто не знает. Такой у нас план.

Указывает рукой на забитый народом ангар.

— Мама не знает, — поправляюсь.

— Фамилию ты, конечно, его взяла. Аминова Карина. Значит, поженились. Что ж, совет да любовь. Посмотрим, насколько устойчивой окажется эта конструкция. Прикладник, значит. Мама, полагаю, одобрила? Она всегда высоко ценила прикладную пользу.

Не фундаменталист, как папа. А его мире прикладники заслуживают примерно столько же восхищения, как освоившие алфавит первоклашки.

— Папа, речь не о науке, а о моем женском счастье.

Нужно видеть, как пылают мои уши.

— Он прав. На данный момент у меня нет открытий, имеющих важное практическое значение, — гасит риски Дан, намеренно себя принижая.

— Вы же вирусолог, Данияр Рамильевич? В ковидную эру, помнится, на вашу братию устремились лучи всех прожекторов планеты.

— Ненадолго. С тех пор эти лучи от нас постоянно пытаются отвести на что-то более злободневное.

— От вас попробуй