Империя - Денис Старый

А вот если я убью Булавина в честном, открытом поединке перед лицом всего войска… Да еще и если его предсмертное слово, его воля будут прилюдно сказаны перед тем, как скрестятся клинки, как и мое слово… Тогда эту взрывоопасную ситуацию с бахмутской солью можно будет разрешить относительным миром. И без лишней крови. Победитель забирает всё. Таков закон степи.

* * *

Уже через час на небольшом, вытоптанном до состояния камня майдане в самом центре бахмутского острога стоял я. Скинув тяжелый кафтан, я остался в просторной голландской рубахе. В правой руке тускло отсвечивала обнаженная тяжелая боевая шпага.

Напротив, метрах в десяти, тяжело сопел Булавин. Он разминал затекшие от веревок плечи и мрачно проверял центровку своей любимой, хищно изогнутой татарской сабли. Вокруг нас, образуя плотное, гудящее живое кольцо, стояли сотни хмурых, вооруженных до зубов казаков и мои закованные в броню стрелки, держащие фитили мушкетов тлеющими. Тишина стояла такая, что было слышно, как в степи свистит ветер.

— Слово мое на то даю! И дьяки нынче же в грамоты это запишут! — мой голос, усиленный акустикой майдана, разносился далеко над толпой. — Что если Господь Бог приберет меня сегодня, и я паду здесь от руки сотника Булавина, то милостиво прошу Государя и всех бояр московских причастных — не судить этого казака за мою смерть! Ибо я сам, по своей воле, так решил и на Божий суд вышел!

Я обвел взглядом плотные ряды казаков, чтобы мои слова впечатались в их память.

— И я… я тоже прошу Круг не винить боярина и генерала Стрельчина, ежели доведется мне нынче лечь в землю от его руки! — громко, басовито, несмотря на разбитый, распухший рот, выкрикнул Булавин. — И пусть тогда токмо он решает, как делить бахмутскую соль! На то воля Божья!

Толпа глухо, одобрительно зашумела. Вызов был принят по всем правилам. Если бы кто-то из старшины был категорически против самой идеи передать солеварни государству в случае поражения их лидера, то прямо сейчас, на Кругу, должны были прозвучать гневные слова протеста.

Но Круг молчал.

И пусть здесь, в плотных рядах, стояло немало людей, которые ни за какие коврижки не хотели добровольно отдавать золотую соляную жилу русскому царю… Но казаки слепо и истово верили в удачу, физическую мощь и феноменальные навыки рукопашного бойца Булавина. Потому и молчали, будучи абсолютно уверенными, что их сотник сейчас снесет голову заезжему генералу. Типа: сейчас наши городских гонять будут.

Точно такого же, зеркального возмущения не было и среди моих ветеранов-стрелков. Они, прошедшие со мной огонь и воду, верили в меня, пожалуй, в еще большей степени, чем казаки — в своего атамана.

Я тоже в себя верил. И, возможно, я бы не решился на столь безрассудный, с точки зрения кабинетного стратега, поступок, если бы сегодня рано утром мне не удалось негласно, из окна, понаблюдать за тем, как тренируется на заднем дворе Булавин.

Он был объективно хорошим бойцом. Самородком. Рубил лозу с оттягом, двигался мощно, как танк. И мне совершенно не хотелось принижать врожденные, впитанные с молоком матери боевые навыки степных казаков. Но вся эта стихийная, природная ярость неизбежно разбивалась о холодный, научный, системный подход европейской школы фехтования, которую я долгими годами вбивал в свои рефлексы.

Я твердо рассчитывал на то, что моя система боя, моя превосходная физическая форма, помноженная на то, что в последнее время я целенаправленно и много тренировался противодействовать именно скоростной, рубящей сабле своей достаточно тяжелой, универсальной шпагой, — всё это позволит мне одержать верх.

— Сходитесь! — гаркнул изюмский полковник, взмахнув перчаткой.

Первый удар, вопреки моим ожиданиям, был одиночным. Его попробовал нанести сам Булавин.

Я был почти уверен, что этот медведь с первых же секунд рванет напролом и начнет тупо, физически давить меня своей массой и градом тяжелых ударов. И, учитывая то, что у меня была объективно лучшая выносливость и поставленное дыхание, я планировал первое время просто уходить в глухую защиту, кружить по площади и выматывать, поддерживая этот яростный, но быстро сгорающий порыв казака.

Но нет. Булавин оказался хитрее.

С диким гиком он сделал замах саблей. Я просто, почти лениво, сделал мягкий скользящий шаг в сторону с линии атаки. Тяжелая татарская сталь со зловещим свистом рассекла пустой воздух в полуметре от моего лица. И после этого промаха мой противник вдруг резко сбросил темп и стал осторожничать, выцеливая меня исподлобья.

Но это он делал зря. Ой, зря.

Сабля — это оружие инерции. Она хороша против шпаги только в одном случае: если непрерывно, агрессивно бить с силой наотмашь, создавать «мельницу» и не давать возможности техничному шпажисту разорвать дистанцию или, наоборот, войти в ближний бой для нанесения мелких, быстрых колющих и режущих ударов. Остановившись, Булавин отдал мне инициативу.

Я не стал ждать второго приглашения.

Резко подался вперед и показал всем корпусом, что буду тяжело, грубо атаковать сверху вниз, словно рублю оглоблей или кавалерийским палашом. Булавин инстинктивно вскинул саблю в жесткий блок, готовясь принять удар на сильную часть клинка.

Но в последнее, неуловимое мгновение я резко докрутил кисть, меняя траекторию, и сделал молниеносный, змеиный выпад вниз. Острие моей тяжелой шпаги с хрустом подрезало выставленную чуть вперед опорную левую ногу казака.

Я подрезал сухожилие чуть выше пятки. Очень глубоко и невероятно должно быть болезненно.

Булавин охнул, лицо его исказила гримаса дикой боли. Он попытался перенести вес, но левая нога предсказуемо подогнулась. А темная, густая артериальная кровь уже начала обильно, толчками заливать истоптанную пыль майдана под его сапогом.

Не скажу, что в реальной жизни никогда не бывает таких красивых, долгих, звенящих сталью поединков, какие я некогда, в своей прошлой жизни в будущем, видел в исторических фильмах. Бывают. Но настолько редко, что это скорее красивая, театральная случайность, исключение, чем суровое жизненное правило.

Обычно настоящий бой на холодном оружии заканчивается практически сразу, в первые же секунды. Как только начинается. С первой же результативной атаки, с первой же ошибки одного из поединщиков. И Булавин свою ошибку только что совершил.

И уже можно было смело констатировать факт: я де-факто выиграл этот бой. Оставалось только хладнокровно, методично отходить по кругу, изматывать и без того истекающего кровью, хромающего врага, дожидаясь, пока он сам не рухнет от потери сил.

Но это был не наш путь. Тем более здесь, на майдане, перед сотнями суровых зрителей. Этим людям, вскормленным степной войной, нужна была не академичная, скучная тактика на измор. Им нужно было первобытное