Серебряная Элита - Дани Франсис

Всего-то-навсего позволить себе заразиться извращенной моралью, правящей нашим миром, гласящей, что цель оправдывает средства и цена неважна – важен результат…

Я делаю шаг к нему. Смотрим друг другу в лицо и молчим. Он настолько выше меня! Выше, крупнее, шире в плечах. Рядом с ним здесь, во тьме, посреди пустынной дороги, я чувствую себя маленькой и уязвимой. Запускаю дрожащие руки себе в волосы, убираю за уши спутанные пряди. Кросс следит взглядом за моими движениями.

– Голубка, ты мне предлагаешь тебя отыметь?

Значит, ему смешно?! Я решительно сжимаю губы.

– Если это требуется, чтобы заключить сделку, то да, именно это я и предлагаю.

На щеке у Кросса проступает ямочка, но улыбается он насмешливо.

– Серьезно? Чтобы со мной договориться, ты готова на все?

– На все.

Неторопливым взглядом он окидывает мое тело, задерживает взор на пыли, покрывающей одежду, на запекшейся крови на левом плече – этим местом я проехалась по асфальту, слетев с байка. Теперь уже никаких сомнений: в его глазах желание.

– Ладно, – говорит он низким, хрипловатым голосом. – Иди сюда.

Но я не могу шевельнуться. Стою как вкопанная, оглушенная стуком собственного сердца, глядя, как Кросс кладет руки на пояс. Едва дышу. Одним ловким движением он расстегивает пуговицу на форменных брюках и тянет вниз молнию ширинки.

Бросает на меня выжидающий взгляд:

– Времени у меня в обрез.

Наконец мне удается втянуть в себя воздух, но от этого только охватывает головокружение. С ужасом чувствую, как дрожит нижняя губа, и прихватываю ее зубами, чтобы остановить эту предательскую дрожь. Нельзя, нельзя, чтобы он видел, в каком я состоянии!

– Я… – снова глубоко вдыхаю, отвожу взгляд от его снисходительной ухмылки. – Хорошо, я… беру свое предложение назад.

– Так я и думал.

Застегивая штаны, этот ублюдок откровенно смеется! С самого начала он знал, что я никогда на это не пойду. Просто со мной играл. И вдруг он оказывается совсем рядом.

Наши бедра и плечи соприкасаются, голос раздается над самым моим ухом:

– М-да, Голубка, шлюха из тебя не выйдет!

В ярости я отталкиваю его и шиплю сквозь зубы:

– Да пошел ты в…

– Да-да, уже заметил, как сильно ты хочешь, чтобы я там оказался.

Его нескрываемое самодовольство действует мне на нервы.

– Не льсти себе!

Чеканное лицо расплывается в ухмылке.

– Обычно у тебя лучше получается врать. Я же вижу, как ты на меня смотришь!

Чрево мое окатывает горячая волна стыда. Это нежеланное ощущение вкупе с яростью выворачивает меня наизнанку. Ненавижу его… но он прав. То, что я чувствую, – не гнев, не презрение; во всяком случае, не только они.

Меня… да, черт возьми, меня к нему влечет.

Так что, быть может, ненавижу я не его, а себя. Мне случалось спать с военными, но влечение к Кроссу – другое дело. Это настоящее предательство. Как будто я плюю в лицо всем модам на Континенте.

Его фамилия Редден. Нет и не может быть никаких оправданий для того, чтобы лечь с ним в постель. Я никогда не смогу объяснить это ни Тане, ни Волку, ни другим невиновным, страдающим по вине семьи Редденов.

Кросс внимательно на меня смотрит, и губы его изгибаются в улыбке.

– Вот что я тебе посоветую, Дарлингтон: выкинь это из головы. Я твой капитан. И с курсантами не сплю. – Он поворачивается и идет к своему байку. – А теперь пошевеливайся. Пора домой.

– Я останусь в Программе, – с усилием выдавливаю я.

Он останавливается, бросает на меня взгляд через плечо:

– Вот как?

– Да. Если выбор между Программой и тюремной камерой, выбираю Программу.

– Как великодушно с твоей стороны! А теперь в седло – и погнали.

_______

Несколько часов спустя просыпаюсь от ослепительного света флуоресцентных ламп. По казармам проносится хоровой стон: все моргают и щурятся, не понимая, почему их разбудили среди ночи. Я инстинктивно тянусь за винтовкой – но винтовки нет.

– Всем встать! Живо! – рявкает Ксавье Форд. Его резкий голос пробивается сквозь туман сна.

Я выбираюсь из-под одеяла и встаю в изножье кровати, как и другие. Тело еще ноет от сегодняшнего падения, горит ссадина на плече.

Форд здесь не один. Широкими шагами входит Кросс, останавливается рядом со своим лейтенантом. Оба с ног до головы одеты в черное. У меня желудок сжимается от ужаса, когда Кросс, обшарив взглядом комнату, наконец останавливается на мне – и его глаза способны расплавить сталь.

– Прошу простить, что прервал ваш сладкий сон, – с сарказмом говорит он. – За такое раннее пробуждение можете поблагодарить Дарлингтон.

Чувствую, что все головы в спальне поворачиваются ко мне. Я сжимаю кулаки, мечтая провалиться сквозь землю.

– Дарлингтон, – продолжает Кросс, – сегодня решила ощутить свежий ветер в лицо. Взяла казенное транспортное средство и поехала покататься.

Не надо быть эмпатом, чтобы понимать, что сейчас чувствуют мои товарищи. На лицах у них – диапазон чувств от шока до ярости и отвращения.

– Что, блин, серьезно? – бормочет Кесс.

– Так что теперь, – заканчивает Кросс, – свежий ветер в лицо ощутите вы все. Одевайтесь и выходите на улицу. Будете бегать кругами до рассвета.

Спальню сотрясает коллективный стон. Со всех сторон сверлят меня злобные взгляды – но я ничего не могу сделать. Сую ноги в ботинки, начинаю торопливо их зашнуровывать.

– Поехала покататься, значит? – вполголоса уточняет Кейн, мой сосед. – А мне показалось, ты не собиралась возвращаться.

– Вовсе нет, – бормочу я в ответ, избегая его любопытного взгляда. – Просто… просто почувствовала, что надо проветриться.

Брайс Грейнджер с кровати напротив слышит наш разговор.

– А теперь мы все за это платим, – добавляет она. – Спасибо тебе большое!

– Хватит болтовни! – приказывает Форд. – Пошли!

Мы выходим из казармы; холодный ночной ветер бьет в лицо, словно пощечина. Вокруг тихо, гремят лишь наши шаги по асфальту. Форд и Кросс ведут нас к дорожке, огибающей здание по периметру. Здесь стоит грузовик с открытым кузовом. Форд садится за руль, Кросс устраивается на пассажирском сиденье. Форд со скучающим видом включает фары.

– Начали! – приказывает Кросс. – Бежим, не останавливаемся. Кто остановится – вылетит из Программы.

Усмешка в мой адрес ясно показывает, что ко мне это не относится. Если я остановлюсь – отправлюсь в камеру.

Мы начинаем бег: поначалу плетемся еле-еле, сонной неорганизованной толпой, но постепенно входим в ритм. С каждым вздохом холодный воздух обжигает мне легкие. Слышу затрудненное дыхание моих товарищей, чувствую их злость, словно груз на плечах.

– Рен, зачем ты это сделала? – тяжело дыша, спрашивает Лидди. Удары ботинок о землю заглушают ее голос.

В отличие от большинства, она выглядит не сердитой, а разочарованной. Но