Город ночных птиц - Чухе Ким

занятиях я всевозможными способами берегла стопы до вечера. Я внезапно поняла, что больше не могу произвольно разбрасываться телом, как я это делала в семнадцать, восемнадцать, девятнадцать лет. Припомнился вечер в Варне, когда я танцевала Гамзатти. Казалось, что при желании я могла бы и до неба дотянуться. Законов физики для меня не существовало – или тогда они действовали иначе. Чистейшая свобода – так бы я описала это ощущение. Я не берегла себя даже первые несколько сезонов в Большом театре. Когда Саша придумывал новое движение, я считала себя обязанной выполнить его – и сделать даже лучше. Теперь же при одной мысли о fouetté нога разбухала. Я все еще уносилась выше на grand jeté, чем любая другая балерина, но понимала, что не могу сразу расходовать всю энергию или растрачивать свою способность терпеть боль. Я сознавала цену безрассудства: падение на сцене, неспособность станцевать второй акт или, возможно, рвущееся, как перетянутая струна виолончели, ахиллово сухожилие.

После занятий я должна была репетировать появление Жизели во втором акте – одну из самых знаменитых сцен в балете. За полночь. Поляна в лесу, где похоронена Жизель. Мирта, повелительница виллис, с помощью своей магии поднимает Жизель из могилы. Жизель становится одной из виллис – девушек-призраков, которых предали любимые. Палочкой из ветви асфоделуса Мирта призывает к танцу Жизель, и та повинуется: героиня крутится на месте в attitude derrière, перепрыгивая на demi-pointe на восемь счетов. А затем выходит из позы, обычно через bourrées или chaînés на полупальцах.

В этом и заключалась сложность. Я просмотрела все видео с лучшими балеринами в этой сцене. Сильви Гиллем крутилась на восемь счетов в attitude derrière с высоко поднятой ногой. Затем она переходила в bourrée на пуантах, что позволяло ей замедлиться. Получалось очень по-французски, хрестоматийный образ из репертуара Парижской оперы, слишком тщательно отработанный для наивной и эмоционально несдержанной девушки-призрака. Другие артистки крутились на девять или десять счетов, прежде чем перейти в chaînés на полупальцах – менее рискованный и резкий выход из движения. Я же вознамерилась выполнить attitude derrière на двенадцать счетов, не сбавляя темпа перед chaînés, все время стоя на пуантах. Так я себе представляла исступление не знающей покоя, прыткой, зачарованной души под луной. И это также было бы чистой бравадой – в роли, обычно ассоциирующейся с лиризмом, а никак не с показным хвастовством. Такого никто раньше не делал, и стремление добиться нужного эффекта породило во мне знакомое, непреодолимое желание превзойти все ожидания. Я думала, что смогу исполнить движение, но до спектакля оставалось шесть дней, а я все никак не могла с ним справиться. Головокружение на поворотах, боль в уязвимой ноге – все сводило меня с ума. После часа борьбы с собой от усталости я просто легла на пол.

Зашел Саша. Он тоже выглядел утомленным и измотанным. Он вернулся после вечеринки, когда я уже спала, а я ушла рано утром, когда он еще спал. Не попив из бутылки, не поправив разогревочные штаны и не подходя к аудиосистеме, он направился прямо ко мне и сел рядом.

– Я не думаю, что справлюсь, – сказала я, прижимая запястья к глазам. – Не могу станцевать так, как хочу. Со мной такое впервые, Саша. Почти сразу, как я получила все, что мне нужно, я потеряла то единственное, что у меня всегда было.

– Где болит? – спросил он. Я вытянула правую ногу. Саша положил ее к себе на колени и принялся мягко массировать. Мы посидели в молчании, нарушаемом лишь смехом артистов кордебалета, которые выходили из репетиционного зала по соседству. Проходя мимо открытой двери, они вдруг затихли в страхе и восторге. Я почти что слышала их перешептывания: «Саша и Наташа». Скоро их болтовня возобновилась, а потом сошла на нет.

– Не так давно я сама чуть ли не на цыпочках ходила перед Катей Резниковой, будто она не балерина на репетиции, а спящая львица, – сказала я с улыбкой. – Я уже не на пике. Мое тело не такое, как раньше, и я боюсь того момента, когда не смогу повторить то, что делала накануне.

– Наташа, до тебя только что это дошло? Вспомни: я же тебя на год старше. Я живу с этим ощущением по крайней мере уже год. А если честно – дольше, – заявил Саша, продолжая растирать мне ногу, чтобы расслабить мышцы. – Мне приходится сдерживать себя. Я уже не в той форме, что в девятнадцать лет. Я не могу повторить некоторые движения, которые раньше мы с тобой, в наш первый сезон в Большом, исполняли даже не для публики, а для себя, чтобы проверить свои способности, для смеха, шутки ради.

– Это не так, ты преувеличиваешь, – сказала я, но я понимала, о чем он. Саша все еще был восхитительным танцовщиком, которого большинство девятнадцатилетних солистов даже не мечтают превзойти. Однако я видела, что он танцевал до своего предела и отступал, не достигнув цели, чтобы уберечь себя от катастрофы. Он стал более прозаичным.

– Но старение – это не так уж плохо, – продолжил Саша. – В некотором смысле мне помогает, что меня что-то сдерживает – теперь для того, чтобы прыгнуть, нужно твердо стоять на ногах. С возрастом я понял, где проходят те границы, которые мне не следует пересекать. Страх, что ты не тот артист, которым хочешь быть, и позволяет вдохнуть в танец больше жизни. Теперь для дополнительного поворота или двойного тура мне требуется гораздо больше силы воли, и потому я тем более доволен, когда все выходит так, как мне хотелось. И я больше не стыжусь этого. – Он ослабил хватку. – Посмотри на меня, Наташа.

Я не отреагировала. Я почувствовала, как он осторожно убрал мою ногу с колен, а затем потянулся, чтобы отнять мои руки с лица. Я не открывала глаз.

– Ты плачешь гораздо чаще, чем люди думают, – тихо сказал он. – И я тебя люблю. Люблю тебя всю.

Тогда я на него посмотрела. Саша утром не побрился, и его щеки покрывала едва заметная щетина. Он был в черных нейлоновых тренировочных трико с дырками на коленках – он носил их чаще всего и отказывался выбрасывать. Я любила его в то мгновение больше, чем когда-либо, – больше, чем когда он в танце напоминал мне бессмертного бога, больше, чем когда мы в первый раз вместе поужинали дома, больше, чем когда тем длинным летним днем мы сблизились и его кожа касалась моей на горячих камнях под небом в кружеве сосен.

– Ты останешься со мной, когда