На Берлин! - Павел Смолин

Правильный. Не артиллерийский, не винтовочный. Под ружьё сделан.

Он поднял на меня глаза.

— Товарищ старший лейтенант. Я его два года кормил чем попало. Теперь накормлю как следует.

Старик стоял у камина. Смотрел на Фомичёва. Потом сказал что-то Грачёву.

— Спрашивает — он оружейник?

— Скажи — тульский.

Грачёв сказал. Старик кивнул. Сказал что-то ещё, короткое.

— «Тула», — перевёл Грачёв. — Он знает Тулу. Говорит — хорошие ружья. У его отца была тульская двустволка. Купил в девятьсот десятом, у русского купца.

Фомичёв выпрямился.

Всю ночь он сидел за столом лесника с коптилкой. Перед ним стояли латунные гильзы — стреляные, из его мешочка. Он подбирал их всю войну, после каждого боя: что вылетело из обреза — то в мешочек. Он выбивал старые капсюли гвоздём. Ставил новые — лесниковы. Сыпал порох — лесников. Отмерял на своих самодельных весах, на коромысле из шомпола. Пыж. Картечь — из девяти разбухших патронов: он аккуратно разрезал бумагу и высыпал картечь в миску. Пыж. Завальцовка.

На донышке каждой гильзы, рядом с капсюлем, он нацарапал гвоздём букву. «Ф».

К утру на столе стояли восемь латунных патронов.

— Фомичёвские, — сказал Харитонов, который не спал полночи, сидя рядом и глядя на руки Фомичёва.

— Тульские, — поправил Фомичёв.

— Фомичёвские, — сказал Харитонов и записал.

* * *

Утром за столом лесника сидели трое.

Синицын с «Учотом». Харитонов с «Ведомостью выстрелов». И старик лесник с толстой книгой в кожаном переплёте, которую он достал из буфета.

Грачёв стоял сзади и переводил всем троим.

Книга лесника называлась «Абшусбух». Книга отстрела. Старик вёл её с девятьсот первого года. Каждая строка — один зверь. Дата. Вид. Вес. Квартал леса. Кто стрелял. Чем. Примечание.

— Двенадцатое ноября тридцать восьмого, — читал Грачёв. — Кабан. Секач. Восемьдесят пять кило. Квартал сорок семь. Стрелял — граф такой-то, гость. Ружьё — его. Патрон — «Бреннеке», пуля. Примечание: «Добран вторым выстрелом. Граф промахнулся первым. Граф недоволен».

Синицын слушал с интересом специалиста.

— Граф — недоволен, — повторил он. — Это у него как «Основание».

— Примерно, — сказал Грачёв.

Харитонов заглянул в книгу через стол.

— А сколько всего?

Грачёв перевёл. Старик открыл последнюю исписанную страницу. Ткнул пальцем в номер.

— Три тысячи сто двенадцать, — сказал Грачёв. — За сорок четыре года.

Харитонов присвистнул. Посмотрел в свою «Ведомость». Посмотрел на старика с уважением. И промолчал, сколько у него.

Синицын открыл «Учотъ» и стал записывать. Старик смотрел, как он пишет. Спросил что-то.

— Спрашивает, что вы пишете, — перевёл Грачёв.

— Скажи — опись, — сказал Синицын. — Что взяли. Патроны охотничьи — шестнадцать годных. Девять разбухших — пущены на картечь. Капсюли — коробка, сто штук. Порох охотничий — банка. Всё — по описи. Основание — лесник.

Грачёв перевёл. Старик подумал. Потом сказал что-то длинно и твёрдо.

Грачёв засмеялся.

— Он хочет расписку. Говорит — у него всё записано, что в доме. Если взяли — должна быть бумага. Иначе у него в книге не сойдётся.

Синицын посмотрел на старика долгим взглядом. Таким, каким Копылов смотрел на него на складе в Сталинграде.

Потом вырвал из конца «Учота» чистый лист. Написал печатными буквами, медленно, по-русски. Перечислил. Расписался. Поставил дату. Подумал — и внизу, под подписью, нарисовал звёздочку. Вместо печати.

Протянул леснику.

Старик взял лист. Прочитал, ничего не поняв. Посмотрел на звёздочку. Кивнул. Открыл свой «Абшусбух» на последней странице, положил лист между страницами и закрыл книгу.

— Сошлось, — сказал Синицын.

Харитонов посмотрел на звёздочку. На Синицына. Открыл рот.

— Это печать, — сказал Синицын, не дав ему сказать. — В «Учоте» звёздочек нет. А в расписке — печать.

Харитонов закрыл рот. Записал у себя в «Ведомости»: «Немецкие — 16. Фомичёвские — 8». Подвёл черту. «61*». Потом посмотрел на свою звёздочку, на синицынскую звёздочку на расписке, которая уже лежала в книге у лесника, и тихо пририсовал рядом со своей вторую. Для компании.

* * *

Патроны Дуров собрал сам.

Шестнадцать немецких, в красных бумажных гильзах, и восемь фомичёвских, латунных, с буквой «Ф». Он уложил их в свой подсумок — кожаный, немецкий, на два отделения. В одно — немецкие. В другое — фомичёвские. Застегнул.

— Понесу, — сказал он.

Ящик с заводскими остался у Синицына на повозке. Узелок с двумя дымными — у меня. Подсумок с охотничьими — у Дурова. Патроны к обрезу теперь были у трёх хозяев.

Я не стал спорить. Дуров ходил рядом со мной во всех дверях. Если понадобится — подсумок будет рядом.

Рота уходила из леса к полудню. Карасёв прислал связного: обратно к Одеру, к переправе. Что-то начиналось.

Старик-лесник стоял на крыльце и смотрел, как мы уходим. Поляна. Ручей. Дорога в лес. Митька, проходя мимо, сказал ему «данке» — единственное немецкое слово, которое знал, кроме «хенде хох». Старик кивнул.

Дуров уходил последним. Он остановился на краю поляны, обернулся, посмотрел на дом. На старика. Старик посмотрел на него. Они кивнули друг другу. Одинаково, коротко. Как кивают люди, которые встретились на одной тропе и разошлись.

Я обернулся тоже.

Старик ушёл в дом. Через открытую дверь было видно, как он подошёл к стене у камина. Там, между рогами, торчали два пустых крюка. Старик поднял трёхстволку. Повесил её на крюки. Поправил, чтобы висела ровно.

Отошёл. Посмотрел на неё.

И закрыл дверь.

Глава 29

В ночь на шестнадцатое апреля рота лежала в пойме, в мокрой траве, и ждала.

Над нами было небо без луны. Впереди — темнота. Где-то в этой темноте, километрах в шести, поднимался уступ. Высоты. Днём их было видно с плацдарма: длинная тёмная стена над плоской поймой, как берег над морем. На уступе сидели немцы. Они смотрели на пойму сверху уже два месяца и знали в ней каждую канаву.

Позади нас, по всей ширине плацдарма, стояли пушки. Колесо к колесу. Я видел их вечером, когда шли на исходные. Столько пушек я не видел даже под Познанью.

И ещё позади стояли прожекторы.

Их привезли за три дня. Зенитные, огромные, на машинах и на тумбах, с круглыми зеркалами в рост человека. Девушки-прожектористки в шинелях до пят ходили вокруг них и что-то подкручивали. Прожекторов было больше сотни. Их расставили в линию, через двести метров, лицом к высотам.

Зачем — нам объяснили на совещании ротных. Ослепить противника. Атака