На Берлин! - Павел Смолин

ночью, под светом. Немец ничего не увидит, а мы увидим всё.

Я слушал и молчал.

Я знал, как это будет. Я читал. В моём прошлом времени про эту ночь написали много — и наши, и не наши, и все одно и то же. Туман над поймой. Дым от артподготовки. Свет упрётся в эту кашу и встанет стеной. И стена будет светить не немцам в глаза, а нам в спину. А мы пойдём вперёд, в свои собственные тени, длинные, как столбы.

Сказать это было некому. И незачем. Решение принимали люди, которых я в жизни не видел. Прожекторы стояли. Пушки стояли. Через час всё начнётся.

Я собрал взводных.

— На свет не смотреть, — сказал я. — Смотреть под ноги. Идти за спиной переднего. Держать его за ремень, если надо. Потеряешься в свету — ложись и жди, пока тебя найдут. Не беги вперёд один.

— Почему не смотреть? — спросил Шестопалов. — Свет же — нам.

— Свет — немцам, — сказал я. — А глаза — свои. Береги.

Шестопалов подумал. Кивнул. Записал.

* * *

В пять утра по Москве ударила артиллерия.

Небо сзади стало белым. Не от света — от огня. Земля под животом задрожала и не переставала. Впереди, на уступе, всё вскипело, как каша в котле. Грохот был такой, что не было слышно собственного голоса. Митька рядом что-то кричал, я видел его рот. Не слышал ни слова.

Фомичёв лежал рядом, положив ладонь на землю. Считать он не пытался.

Через полчаса артиллерия перенесла огонь вглубь. И тогда включили прожекторы.

Это было похоже на то, как если бы кто-то сзади открыл дверь в солнце.

Пойма вспыхнула. Белый свет, плоский, без теней, залил всё сразу. Трава стала белой. Шинели стали белыми. Лица стали белыми, с чёрными дырами глаз. И впереди — там, где должны были быть высоты, — встала стена. Светящаяся, мутная, клубящаяся. Туман с поймы и дым от разрывов. Свет упёрся в неё и застрял. Дальше не шёл.

— Как на маяк, — сказал Чумак. Его стало слышно: артиллерия ушла вглубь. — Идём на маяк. Только маяк сзади.

— Как в кинобудке, — сказал Харитонов. Он лежал с другой стороны и щурился. — Только наоборот. В будке свет из-за спины идёт на экран. А тут — мы экран.

— Вперёд! — закричали справа, по цепи.

Мы встали и пошли.

Свет бил в спину. Перед каждым из нас, на тумане, вставала тень. Огромная, метров в десять, чёрная. Она шла впереди, и мы шли за ней. Немцы на высотах видели эти тени. Они били по теням, и пули ложились в нас.

Кто не послушал — смотрел вперёд, в свет, отражённый от тумана. Через минуту он ничего не видел. Его вели за ремень.

Справа от нас ползли танки. Они шли по дороге и рядом с дорогой. Рядом с дорогой была пойма. Пойма была мокрая. Первый танк сполз с дороги и встал, по брюхо в грязи. Второй его объезжал. Третий упёрся во второй.

Мы шли.

Канава. Вода по пояс. Перешли. Ещё канава. Вода по грудь. Жумабаев сзади тащил сорокапятку через канаву со своими артиллеристами. Пушка ушла в воду по самый щит. Жумабаев встал в воду рядом, взялся за колесо и потянул. Лицо у него было то же, что под Изюмом, на меловой горе. Ни злое, ни усталое. Он тянул пушку, как тянут из болота коня.

Пушка вылезла. Жумабаев отряхнул руки и пошёл рядом, держа щит.

* * *

К рассвету мы упёрлись в канал.

Он шёл у самого подножия высот. Не канава — канал. Метров восемь в ширину, глубокий, с крутыми глинистыми берегами. Вода чёрная, медленная. Мост через него был — впереди, правее. Немцы его взорвали. Пролёт лежал в воде, торчали только перила.

За каналом начинался склон. Голый, крутой, изрытый траншеями. Над склоном — гребень. На гребне, правее моста, стояла ветряная мельница. Без крыльев, без крыши, одна каменная башня. Похожая на шахматную ладью.

Немцы били с гребня по каналу. Пулемёты, миномёты. Кто подходил к воде — оставался там.

Рота залегла за дамбой в ста метрах от канала.

Солнце поднялось. Туман сел. Прожекторы погасли. Стало видно всё — и нам, и им. Им — лучше.

К полудню рота стояла на месте. Весь полк стоял на месте. Вся армия, насколько было видно, стояла перед этим каналом. Сзади, по дорогам, в пойму всё шли и шли танки. Они становились в пробки и стояли тоже.

Около полудня соседняя рота попробовала пройти по взорванному мосту.

Я видел это с дамбы. Человек двадцать выскочили из канавы у дороги и побежали к мосту. По торчащим из воды перилам можно было перелезть — так казалось. Первые добежали до перил. Полезли.

С гребня ударили два пулемёта сразу. Перекрёстно. Люди на перилах повисли. Кто-то упал в воду. Кто-то — обратно, на берег. Остальные легли у моста и лежали там до вечера, не поднимая головы.

Мост был у немцев пристрелян. Каждый метр. Они ждали, что к мосту пойдут, потому что к мосту идут всегда.

Карасёв позвонил дважды. Первый раз спросил, как дела. Второй раз ничего не спросил. Помолчал в трубку и положил её.

Дуров лежал рядом со мной на дамбе и смотрел на канал.

Он смотрел уже часа три. Не в бинокль — глазами. На воду. На камыш вдоль берега. На туман, которого днём уже не было, но который ещё держался кое-где над водой — клочками, в низинах.

Вечером, когда стемнело, он сказал:

— Есть.

— Что?

— Проход. — Он показал влево, вниз по каналу, метров на триста от моста. — Камыш. Видишь?

Я посмотрел. Камыш. Полоса камыша поперёк канала, от берега к берегу. Не сплошная — редкая. Метра в три шириной.

— Камыш в глубоком не растёт, — сказал Дуров. — Мелко там. Порог. Или затопили что-то. Баржу. — Он помолчал. — Днём рябило. Над порогом рябит. Бартош так брод искал.

Дневная норма у Дурова давно кончилась. Он говорил в долг. Я это понимал.

— Сколько глубина?

— По грудь. Может, по горло.

— Пройдём?

— Я пройду. Потом поведу.

* * *

Раскладку я сказал в темноте, у дамбы.

— Ночью Дуров ведёт через камыш отделение Грачёва. Тихо. На том берегу — под склон, в мёртвую зону. Окопаться. Утром второй группой — второй